С Михаилом Ефимовичем мы встретились в его кабинете в МИД России. К счастью, миновало то время, когда в начале 1990-х годов на двери заместителя министра культуры РФ Михаила Швыдкого висела табличка «Денег нет». Сегодня на двери его кабинета в МИД висит новая табличка — «Территория оптимистов…»
С.Б.: Культура — невероятно широкое понятие, касающееся практически всех сфер деятельности. Ваша должность — специальный представитель Президента Российской Федерации по международному культурному сотрудничеству. Насколько широко трактуются Ваши задачи?
М.Ш.: Я поступил на работу в Министерство иностранных дел Российской Федерации летом 2008 года. К тому времени прошло четыре года, как в министерстве ликвидировали управление по культурному сотрудничеству. Хотя во многих странах аналогичные структуры играли, играют и будут играть необычайно важную роль. Пятнадцать лет общих усилий под руководством С.В. Лаврова ушло на то, чтобы управление восстановили в структуре нашего министерства. Понятно, что сегмент культурного международного сотрудничества у нас устроен по-своему, и средства на это заложены в бюджетах различных профильных министерств и ведомств. Мы говорим не только о художественном и культурно-историческом наследии. Значительную роль играют связи в области образования, науки и спорта, сотрудничество в сфере молодежной политики, гражданского общества и т. д.
До недавнего времени в Министерстве иностранных дел мне приходилось заниматься широким спектром вопросов. С пониманием, конечно, того, что, во-первых, здесь работают высокопрофессиональные сотрудники и любой департамент оказывает максимально возможное содействие. Во-вторых, я по сей день нахожусь в теснейшем контакте с министерствами культуры, просвещения, науки и высшего образования, спорта, с Росмолодежью, Россотрудничеством и с другими структурами, которые занимаются гуманитарными вопросами. Коллеги всегда оказывали содействие в этой работе. Но когда в октябре 2022 года в МИД России появился департамент по многостороннему гуманитарному сотрудничеству и культурным связям, а возглавил его Александр Сергеевич Алимов, человек в высшей степени профессиональный и доброжелательный, жить, конечно, мне стало значительно легче. В этом департаменте больше сорока человек, и всем хватает работы, поверьте.
С.Б.: Что сегодня мы можем предложить в сфере международного культурного сотрудничества?
М.Ш.: Россия всегда «экспортировала» филармоническое и драматическое искусство, фольклор, балет, цирк. Вот это основа русского классического наследия. Когда в 1970-е годы Советский Союз вышел на большой рынок изобразительного искусства, там хотели видеть прежде всего древнерусское искусство и авангард начала XX века. Я сознательно не касаюсь литературы. Конечно, триаду Толстой, Достоевский, Чехов вам назовет любой житель Европы.
Дайте людям справочники по бухгалтерскому учету, обновленные своды законов, дайте все то новое, что появилось в экономике, в практической деятельности.
С.Б.: В народе за годы советской власти сформировались поколения, твердо убежденные в том, что культура всегда финансируется по остаточному принципу. Сейчас, я думаю, все видят, что парадигма сильно изменилась. Как, по Вашему мнению, происходила эта трансформация? Будет ли культура являться четким приоритетом государственного развития на ближайшие годы?
М.Ш.: Надо понимать, что с 1917 года шло невероятно жесткое соперничество двух систем — социалистической и капиталистической. Прежде всего в идеологической сфере. Каждая система хотела доказать, что она лучше другой. Это обострилось особенно после Второй мировой войны. Сложно согласиться с постулатом про «остаточный принцип»: задача была одна — делать лучшие в мире кино, балет, живопись. Мы должны были доказать всем на свете, что социалистическая система не случайно, а вполне закономерно, в силу своей природы, рождает лучшие в мире произведения искусства. К этому можно относиться как к идеологическому заказу, но при всей жестокости цензуры, при бесконечных творческих ограничениях, все равно отношение к культуре у советской власти было, скажем так, трепетным. Не хотели до конца ссориться с интеллигенцией и давали ей определенные и немалые преференции, хотя всем была памятна малоприятная фраза Ленина о том, что есть интеллигенция на самом деле.
Было понятно одно: надо спасать все лучшее, что было прежде, и одновременно давать людям возможность делать то, чего никто в советское время не делал
Помню, когда я работал в советском журнале «Театр», к нам из-за рубежа приезжали знаменитые деятели культуры Жан Луи Барро, Эдвард Олби, Питер Брук. И, знаете, наше общение всякий раз напоминало разговор слепоглухонемых. Потому что мы говорили о том, что нам не хватает свободы, а они нам говорили, что им не хватает денег. И это взаимное непонимание закончилось в 1992 году. Я был тогда заместителем министра культуры Российской Федерации. На двери моего кабинета висела медная табличка «Денег нет». Когда ко мне приходили с просьбами о финансировании, я говорил: «Ребята, вы свободны. Вперед. Дерзайте. Но учтите, что денег нет». Это непонимание того, куда все мы попали тогда, было по-своему трагикомическим. Приходилось на ходу обживаться в совершенно новых обстоятельствах — капиталистических. Были очень тяжелые времена, сегодня все об этом говорят, называя те годы и лихими, и бурными. Но я камня не кинул бы в ту эпоху по одной простой причине: мы получили огромную энергию творчества. Говоря об этом, я абсолютно не преувеличиваю.
«Ребята, вы свободны. Вперед. Дерзайте. Но учтите, что денег нет».
В каждой деревне, в каждом небольшом городке создавался краеведческий музей. Люди наконец захотели и смогли узнать многое о своей идентичности. Рухнула коммунистическая идеология, и нужно было на что-то опереться. Опирались либо на церковь, либо на национальную идентичность, либо на малую родину. И это на самом деле очень серьезно повлияло на создание музейной сети. Если вы сегодня приедете в Крапивну Тульской области, то вас приведут в музей этого уездного городка. Во многом при поддержке специалистов (а это филиал музея-усадьбы «Ясная Поляна») местные жители сами его создали — собрали, что было интересного по домам, и это стало экспонатами. В Крапивну приезжал Лев Толстой, когда был мировым судьей. Плюс, к счастью, магистральная железная дорога обошла город, потому сохранились исторические памятники. Словом, желание россиян понять малую родину оказалось очень серьезным. Создавались частные театры, издательства, телекомпании. С другой стороны, я помню, появился указ Б.Н. Ельцина о том, что, ребята, берите памятники культуры в порядке эксперимента в долгосрочную аренду всего за рубль при условии их восстановления… Не брали. Потому что не было денег.
С.Б.: Когда же вновь появилась возможность обратить серьезное внимание на целевое финансирование культуры?
М.Ш.: В период первого президентства Владимира Владимировича Путина стал появляться бюджет на культурное развитие. Но и в 1990-е годы находились принципиальные люди, которые содействовали развитию страны и культуры, несмотря на огромные неплатежи и повсеместный бартер. В девяностые годы начались очень серьезные изменения, например, в библиотечном деле. Евгений Иванович Кузьмин тогда руководил разработкой и реализацией масштабных проектов модернизации российских библиотек. Именно он в те годы начал цифровизацию, если говорить на сегодняшнем языке, библиотечного дела.
Нас бросили в какой-то новый океан жизни, и надо было в нем плыть. На ощупь.
Появились первые электронные каталоги. Все вдруг поняли, что библиотека отличается от музея принципиально. Это было большое открытие, потому что ранее библиотеку считали хранилищем книг. А на самом деле ведь это центр информации. Для того чтобы изменить это понимание, требовались время и огромные усилия. Например, после второй чеченской кампании мы начали из федерального центра восстанавливать библиотеки этой республики. И многие думали, что нужно наполнить их книгами Толстого с Пушкиным или классика вайнахской литературы Базоркина. Но служба Кузьмина сказала: дайте людям справочники по бухгалтерскому учету, обновленные своды законов — все то новое, что появилось в экономике, в практической деятельности. И они оказались правы. Этого хотели и сами чеченские руководители. Мы поняли, что библиотеки становятся не только привычным способом приобщения людей к художественной литературе, но и публичным пространством, где создается представление о том, какие изменения происходят в их жизни. Одним словом, шли очень сложные процессы. А когда появились деньги, то и позиция Минфина изменилась. Появились бюджетные правила, тендеры и тому подобное. Я уже был министром культуры, и моя задача заключалась не в том, где найти деньги, а в том, как предоставить творцам большую свободу при жестких требованиях к расходованию государственного бюджета. Доходило до парадоксальных случаев. Например, когда ко мне обратился Эльдар Рязанов в поисках финансирования для нового фильма, приходилось устраивать тендер, хотя понятно, что единственным исполнителем творческого заказа может быть тот режиссер, который хочет его реализовать. Но нас бросили в какой-то новый океан жизни и надо было в нем плыть. На ощупь. Было понятно одно: надо спасать все лучшее, что было прежде, и одновременно давать людям возможность делать то, чего никто в советское время не делал.
