Константин Львович Эрнст не любит давать интервью, но для журнала «Наше наследие» сделал исключение. Мы поговорили о главных увлечениях в его жизни — телевидении, кино и книгах.

С.Б.: Я всегда считал, что настоящее счастье испытывает лишь тот, у кого получается в жизни обрести любимую работу. К сожалению, это удается лишь немногим... Вы наверняка один из тех счастливых людей, несмотря на невероятную загрузку?

К.Э: Я, безусловно, счастливейший человек, потому что довольно рано, хотя и не сразу, нашел дело, под которое меня максимально заточила природа и от которого я получаю максимальное удовольствие. Еще будучи подростком, понял, что в силу своего темперамента и разнообразия интересов не хочу прожить жизнь в одной ипостаси. Я понимал, что быть кем-то одним, скорее всего, для меня будет и обременительно, и скучно. Какое-то время думал, что надо стать актером для того, чтобы проживать регулярно жизни других людей. Слава Богу, мне хватило понимания, что актер не проживает жизни других людей, а имитирует их проживание.

Но когда я сказал папе, что хочу пойти во ВГИК на режиссуру, он ответил: знаешь ли, ты сначала получи какую-нибудь надежную профессию, другую — чтобы стать хорошим режиссером, нужно сначала накопить жизненный опыт. И я его послушал, потому что очень любил и уважал его, но, увы, папа был неправ: жизненный опыт приобретается не с профессией, а с жизнью.

С другой стороны, нет ничего глупее, чем расстраиваться в сослагательном наклонении, поэтому я не жалею ни о чем — что занимался биологией, что защитил кандидатскую диссертацию. Но в какой-то момент я увидел свое будущее в биологии: стал бы доктором наук, профессором и директором института. И это видение меня чрезвычайно расстраивало. Тогда же меня пригласили на двухгодичную стажировку в английский университет.

Я не жалею ни о чем — что занимался биологией, что защитил кандидатскую диссертацию.

Я понимал, что сначала поеду туда на два года, потом вернусь и буду передавать опыт. К этому времени мне будет 30 лет, и уже поздно делать что-либо иное. В тот момент как раз объявили прием на Высшие режиссерские курсы к Ролану Антоновичу Быкову. Я пришел к директору и написал заявление об уходе.

С.Б.: А о чем была Ваша кандидатская диссертация?

К.Э.: Я занимался генной инженерией и защитил диссертацию на тему «Динамика синтеза мессенджер-РНК при созревании ооцитов млекопитающих in vitro». Когда я пришел к директору института с заявлением, он долго смотрел на него, потом на меня, снова на заявление, снова на меня и наконец спросил: «Ты на американке женишься?» Я был очень удивлен: «Почему Вы так думаете?» — «Ну, потому что ты отказываешься от стажировки в Англии...»

И вот вместо Англии я пришел поступать на Высшие режиссерские курсы к Ролану Антоновичу. Быков сказал, что финальный отбор будет по результатам собеседования. И всех, с кем разговаривал, спрашивал, будут ли они снимать детское кино. Я сказал: «Конечно, я и детское бы снял, но хотел бы и взрослое». Что, в общем, послужило приговором моей тогдашней режиссерской карьере. И через пару дней, когда вывесили список принятых, увидел, что меня в этом списке нет.

Я был очень расстроен. Подошедший ко мне человек спросил: «Закурить хочешь?» Мне было 27 лет, до этого я никогда не курил, но сказал: «Хочу». Это был другой непринятый Быковым, звали его Валерий Тодоровский 1...

Однажды много лет спустя я сидел в жюри с Роланом Антоновичем и рассказал ему эту историю. Он посмотрел на меня внимательно и сказал: «Знаешь, я всегда догадывался, что как педагог я м***к...»

С.Б.: Чем старше становишься, тем яснее понимаешь, как плохо разбираешься в людях...

К.Э.: Думаю, что в определенной степени нам с Валерой сильно повезло. Ну, мне во всяком случае. Мне очень нравилось кино, и я никогда не пошел бы на телевидение «подобру-поздорову», потому что всегда казалось, что это какая-то сфера, недостаточно связанная с искусством и вообще очень сиюминутная. Но на тот момент я оказался без биологии и заграничной стажировки, без работы и без Высших режиссерских курсов, в общем фактически в каком-то безвоздушном пространстве. Но, к счастью, Олег Уралов, заместитель председателя Госкино, организовывал в то время видеоподразделение, так как это был перспективный развивающийся формат. Уже пора было заканчивать снимать на пленку. Будучи молодым и прогрессивным человеком, он в какой-то момент заинтересовался поиском свежих идей и людей и где-то прочитал статью о параллельном кино.

На тот момент я оказался без биологии и заграничной стажировки, без работы и без Высших режиссерских курсов.

И мы с братьями Олейниковыми отправились в Сокольники, на бывшую ближнюю дачу Берии, где тогда расположилась штаб-квартира нового подразделения. Мои приятели на вопрос, что бы вы хотели снять, прямодушно сказали, что у них есть сценарий, который называется «Трактористы» — полнометражный игровой фильм.

По глазам проводящего собеседование я понял, что перспектива полнометражного фильма явно не рассматривается. И когда дело дошло до меня, сказал, что готов начать с видеоклипа. Это было, в общем, попадание в десятку.

Я позвонил своему приятелю Косте Кинчеву, и мы сняли клип «Аэробика». Потом была история с Дэйвом Стюартом и группой «Аквариум» в Ленинграде: я уговорил руководство ПТО «Видеофильм» снять этот концерт и сделать музыкальный фильм. Его отправили на конкурс музыкальных фильмов в Монтре, и я получил приз. А так как в Госкино было правило: если режиссер получает премию на международном фестивале, ему повышают категорию, — я, не обладая никакой категорией, сразу получил третью.

С.Б.: После этого много воды утекло, был «Взгляд», потом «Матадор»...

К.Э.: Да, потом я решил, что пора уже двигаться в сторону кино и уходить: у меня был сценарий, принятый на Мосфильме. Но в этот момент убили Влада, и мне пришлось остаться на канале.

В общем, это длится уже 30 лет. Еще в советские времена я удивлялся, как Лапин возглавлял телевидение 16 лет. Думал, что это какая-то беспрецедентная история долгожительства. Вот сейчас периодически сам иронизирую на эту тему.

С.Б.: 30 лет — серьезный срок, это просто целая жизнь. Что значит это время для Вас?

К.Э.: Знаете, в какой-то момент в силу темперамента и собственных представлений о том, как должна строиться жизнь мужчины, я понял, что хочу быть в центре истории своей страны, и на протяжении последних 30 лет нахожусь в центре событий, в жерле вулкана истории. И я счастлив этим обстоятельством.

С.Б.: Не понаслышке знаю о Вашей невероятной загруженности и работе на пределе. А как домашние относятся к этому, поддерживают Вас?

К.Э.: Да, домашние просто знают, что так устроена моя жизнь. Я обожаю общение с семьей. Каждое утро и в редкие выходные провожу время с женой и детьми, которых очень люблю и которые мои настоящие «батарейки» в жизни. Они относятся к моей работе с пониманием того, что я такой, какой есть, и это мой путь. И принимают. Честно говоря, я даже не знаю никакого другого поприща, на котором я был бы столь счастлив лично и пригоден своей стране, чтобы мои возможности и способности пригодились ей.

С.Б.: Прошедшие 30 лет и для страны, и для каждого отдельного человека, живущего в ней, были временем поиска собственной идентичности, моральных ориентиров и, конечно же, национальной идеи, которая может объединить бóльшую часть общества. Время показало, что это отнюдь не простая задача, не поддающаяся никаким теоретическим выкладкам. По Вашему мнению, мы прошли этот путь? Как на него повлияли телевидение и сильно развивающаяся отечественная киноиндустрия?

К.Э.: Когда у страны отбивает память, она проваливается в Маракотову бездну. И только у страны, у которой есть память, народ которой точно знает, кто ее сформировал, кто мы такие, откуда мы, есть возможность понять, куда мы идем. Полагаю, за последние годы мы все-таки пришли к пониманию национальной идеи. Мы пережили опыт трагической трансформации. Работая во «Взгляде», мы все были антикоммунистически настроены, но сейчас я вижу, что мы не понимали, что потеряем страну. И то, что мы ее потеряли, конечно, в значительной мере было ошибкой политиков того времени, личности которых не соответствовали масштабу происходивших тогда событий. Слава Богу, на смену им пришли люди, которые готовы были работать и поднимать страну с колен. Я был свидетелем того, где мы находились в конце 1999 года, и отдаю себе отчет в том, что сумел сделать Владимир Путин, чтобы Россия не развалилась, как в свое время Советский Союз. Если помните, то ситуация с Татарстаном и Башкирией уже была на грани вспыхнувшей спички, Басаев зашел на территорию Дагестана и многое другое…

Я даже не знаю никакого другого поприща, на котором я был бы столь счастлив лично и пригоден своей стране

Для меня проговаривание времени и «незабывание» своей истории очень важны, потому что я не отношусь к «Первому» как к медиабизнесу. Меня всегда бесит, например, когда про «Первый» или «Россию-1» говорят, что это медиабизнес. Эти каналы априори не могут быть медиабизнесами. Это культурные составляющие страны, они неотъемлемая часть этой страны, и наиболее важным сегодня является то, насколько они правильно, эффективно и положительно влияют на свою страну. На мой взгляд, люди, которые ими руководят, не должны рассматривать это как бизнес. Это, с одной стороны, служение, с другой — ответственность и понимание того, что ты оказываешь серьезное воздействие на своих телезрителей, что должен очень точно все взвешивать и понимать.

С.Б.: Исторически так сложилось, что мы всегда сравнивали себя и свои достижения в большей степени с Европой, нежели с другими мировыми цивилизациями. Какое место сегодня занимает российское телевидение в общемировых рейтингах?

К.Э.: В доковидное время мы активно общались и обменивались опытом на международной арене. Могу сказать, что телевидение в России было и остается одним из лучших в мире. По своему современному языку, использованию технических возможностей, эфирной плотности и разнообразию мы безусловно лучше американского ТВ, и, пожалуй, по качеству с нами можно сравнить английское телевидение. Но важно понимать, что бюджеты российского и западного телевидения несопоставимы: того эффекта, которого мы добиваемся за одни деньги, они добиваются, тратя в 15−20 раз больше.

С.Б.: Вы известны прежде всего как генеральный директор Первого канала, продюсер, но мало кто знает о том, что Вы еще и невероятно увлеченный коллекционер и библиофил. Как помогает это Ваше увлечение в жизни и в креативной продюсерской работе?

К.Э.: В моей семье очень много читали, у нас была большая библиотека, а у папы была возможность ежемесячно получать книги из так называемого специального книжного списка. Одним из главных моих удовольствий, начиная со средних классов школы, было то, что папа поручал мне вместо него заниматься этим делом, ведь Советский Союз был страной книжного дефицита. Я отмечал в списке все интересные книги и ждал, когда же они придут из книжной экспедиции для того, чтобы можно было поехать и забрать их. На папиной служебной машине я ехал туда, привозил завернутые в бумагу и перевязанные веревкой книги и предвкушал распаковку полученной добычи.

Книги у меня выполняют две функции. С одной стороны, это мое отдохновение и удовольствие. Приходя поздним вечером с работы, могу расположиться в библиотеке, читать книгу, или смотреть графические листы. Это снимает абсолютно всю усталость. А с другой стороны, большая библиотека книг разнообразнейших жанров позволяет мне во многом инспирировать среди своих директоров по направлениям темы, которые для многих из них — не книжников — неочевидны.

Я нахожу темы, истории, персонажей в книгах антикварных, букинистических или только что изданных, которые потом разбрасываю по своим сотрудникам. Поэтому книги — это моя энергетическая подпитка, вдохновение и инспирация для творчества.

Если бы у меня не было такой библиотеки, я, безусловно, испытывал бы проблемы с идеями, так как должен заполнять 365 дней в году, 24 часа в сутки контентом, в общем, откуда-то подпитываться. И несмотря на многие знания и личный опыт, замечательно, что есть люди, не такие темпераментные, как я, у которых хватило времени и мудрости писать книгу в течение нескольких лет. Берешь эту книгу с полки и «упаковываешь» в свои три ночи чтения. Некое summary из нее я отправлю своему заместителю по документальному кино, а через полгода выйдет захватывающий документальный фильм. А прочтя другую книгу, позвоню своему постоянному соавтору Толе Максимову, и через два года выйдет кино, которое в прокате соберет полтора миллиарда рублей. Не потому, что это деньги (я как директор Первого канала не могу получать дополнительные деньги за свою продюсерскую работу), а потому что это более трех миллионов зрителей. Значит, интересно. И если бы у меня не было библиотеки, я был бы гораздо менее эффективным телевизионным менеджером и кинопродюсером.

С.Б.: Вы много снимали и продолжаете снимать кинопроекты, наверное, о самом динамичном времени начала XX века — о революции, сломе эпох, зарождении нового искусства. Это Ваше любимое время? Ваш следующий сериал, который скоро появится на экранах, посвящен главному советскому поэту и главной женщине всей его жизни — Лиле Брик. Расскажите, пожалуйста, об идее проекта и о том, что зритель увидит на экране.

К.Э.: Абсолютно верно. Это время освобождения энергии масс, революция духа. В России в XX веке это повторилось дважды: трансформация Российской империи в Советский Союз и Советского Союза в современную Россию. Я всегда люблю цитировать диалог из «Машины желаний» Стругацких, который я, даст Бог, начну в следующем году экранизировать. Это предсценарий «Сталкера», который написали братья Стругацкие, и, прочитав который, Тарковский написал: «Прочитал сценарий братьев. Бойко написано, буду ускучнять».

С.Б.: И у него получилось.

К.Э.: Да. А так как было бойко написано, я хотел бы экранизировать фильм в варианте Стругацких. Там, в частности, есть знаменитый диалог, когда в заброшенном кафе физик спрашивает писателя, о чем тот пишет, а тот ему отвечает: «Я о читателях, они ни о чем другом читать-то не хотят».

Время начала XX века очень походит на время, в котором большинство из нас оказались в конце XX века, и это про нас. Сейчас в прокате «Август» по легендарной книге Владимира Осиповича Богомолова, и это тоже про нас сейчас, это не только про август 1944 года, это про нас осенью 2025-го — очень много аналогий. Люди про себя смотрят кино с бóльшим удовольствием, чем про кого-то другого.

Что касается нового сериала, меня всегда, как и многих книжников, интересовала история Лили, Осипа и Владимира Маяковского, но не в контексте «амур де труа», чего, конечно, в их практике не было. Мне была невероятно интересна личность Лилии Юрьевны Брик, которая очаровала не только гениального поэта, но и очень многих серьезных мужчин. Я собрал множество книг, связанных с Маяковским и Брик. И мне всегда хотелось снять про это кино. Анна Козлова по нашей с Денисом Евстигнеевым просьбе написала очень хороший сценарий. Мы пригласили замечательную Веру Сторожеву, хотелось, чтобы режиссером была женщина, хотелось взгляда не мужского, так сказать, «мэил-шовенистского» на эту проблему, а женского взгляда со стороны Лили. Год искали актрису и нашли, на мой взгляд, единственную, кто может это сделать, — Машу Смольникову. Безусловно, отлично сыграл Владимира Маяковского Андрей Максимов, а Женя Стычкин — Осипа. Мы с Денисом пригласили оператора Сергея Мачильского и сказали, что он на этой картине не Мачильский, а оператор Александр Родченко. И, на мой взгляд, он прекрасно справился с этой задачей.

С.Б.: Есть ли у Вас сегодня такой список «must make movie», который обязательно хотелось бы экранизировать по книгам и идеям?

К.Э.: Да, конечно. Самое ближайшее — это то, о чем я уже рассказал: нам посчастливилось получить права на предсценарий «Сталкера» «Машина желаний». И не для того, чтобы вступить в историческое соревнование с Андреем Арсеньевичем Тарковским — при безусловном к нему уважении и восхищении, это история интерпретации.

Тарковский был кумиром советской интеллигенции, которая очень любила эзопов язык, недоговоренности, паузы и некую, скажем так, затуманенность. А современный человек более простой, у него меньше времени, он считывает мудрость на уровне мемов. Ведь «Пикник на обочине», конечно, не про какой-то инопланетный визит и не про взаимодействие с инопланетными цивилизациями, это история про подлинность желания. Вспомните, мечтой всех сталкеров было достичь шара, который исполняет желание. Сталкер Дикобраз, по вине которого погиб его брат, встает перед шаром желаний и просит у него денег, машин, женщин. А вернувшись домой, становится сказочно богат. Однако через полгода его замучило чувство вины, и он возвращается к шару, встает на колени и просит его вернуть брата. Но, вернувшись домой из зоны, становится еще богаче. Это потому, что шар исполнял только истинные желания. Это важная история про подлинность твоих желаний. Большинство людей живут не свою жизнь. Они чувствуют себя несчастливыми, потому что не нашли времени, возможности, мудрости, смелости признаться себе в истинных желаниях: они выбирают профессию под воздействием других людей, выбирают спутников жизни не из тех, кто им нравится, а из тех, кто им как бы подходит или является правильным, престижным, одобряемым обществом. Они не находят в себе сил разобраться, чего же на самом деле им нужно. Мне кажется, главное послание этой книги, сценария и, надеюсь, фильма — то, как важно разобраться в том, что тебе на самом деле нужно от этой жизни. Не потому, что кто-то говорит, что так правильно, престижно. Тебе нужно разобраться в этом самому.

С.Б.: Я много лет пытаюсь разгадать феномен коллекционера: как и из «какого сора» рождается настоящий коллекционер. За 30 лет работы четкого ответа я так и не получил… Как завелся у Вас вирус коллекционирования? Вы помните свои первые покупки — книги, предметы изобразительного или декоративно-прикладного искусства?

К.Э.: У меня была классическая история: я собирал марки, открытки, потом стал коллекционировать солдатиков, затем книги. Когда мы переехали из Москвы в Ленинград, на пути от моей школы до дома на 8-й линии Васильевского острова было три букинистических магазина. Я каждый день заходил в них, копался в графических папках и на книжных полках. Экономил на завтраках и покупал книжки до трех рублей, но иногда попадались замечательные книжки, которые стоили 25 рублей и больше, что казалось мне какой-то суммой, подвластной только Крезу. Тогда я шел к папе, объяснял, что за книжка, и он часто давал мне деньги из своей заначки, счастливым я мчался в магазин, в котором совершенно не верили, что мальчик, отложивший книгу, вернется с деньгами.

Поэтому как библиофил я начал формироваться уже класса с восьмого. У меня, конечно, было много книг и в раннем детстве. Сейчас для своих детей я покупаю советские книги шестидесятых и начала семидесятых годов и к своему удивлению обнаруживаю, что мои родители покупали, в общем-то, те же знаковые детские книжки и для меня.

Мои дети не имеют возможности пользоваться смартфонами. Для меня это принципиальная позиция, потому что все дети моих знакомых, которые с пятилетнего возраста пользовались смартфонами или компьютерами, не любят читать. Их чтение ограничивается электронным экраном. Для меня очень важно, чтобы дети читали и они, слава Богу, очень много читают.

Хочется обратиться к тем, кто будет читать это интервью, и сказать: «Покупайте своим детям как можно больше книг, тогда они будут их любить, читать, и это окажет воздействие на их жизнь, карьеру и, как результат, на полноту жизни и счастье».

С.Б.: Помните ли Вы свою первую серьезную книжную покупку, когда цена не имела значения и не купить было просто невозможно?

К.Э.: Безусловно, помню. В ленинградских букинистических магазинах около окошка товароведа всегда крутились книжные «жучки», которые стояли «на перехвате». А так как я ежедневно ходил в эти букинистические магазины, они все знали меня в лицо и периодически что-то предлагали. И вот однажды сильно подвыпивший «перехватчик» подошел ко мне, положил на витрину рядом со мной книжку и сказал: «Отца-то своего попроси, за двадцатник отдам, посмотри — в идеальном состоянии».

Это действительно была книга в идеальном состоянии — единственная книга стихов знаменитого художника Павла Филонова «Пропевень о проросли мировой» 1915 года издания. Я прибежал домой, родители были на работе, но я знал, где лежит заначка. И я без спроса, боясь, что книгу отдадут, вытащил два червонца. Конечно, вечером признался отцу, он взял книгу, полистал и сказал: «Молодец». Это, пожалуй, была моя первая значительная покупка. Книга до сих пор в моей в библиотеке. А гораздо позже мне посчастливилось стать обладателем одной из четырех оригинальных иллюстраций к этой книге. Мне кажется, это было прислано в награду за правильное поведение в детстве. Уверен, этот рисунок прислал мне лично Павел Филонов (смеется).

С.Б.: Сегодня мы понимаем, что пророчество Рудольфа из фильма «Москва слезам не верит» об «одном сплошном телевидении», к счастью, не сбылось: театры, книги и газеты остаются важной частью нашей жизни и нашего наследия. Тем не менее, с Вашим невероятным телевизионным опытом, каким Вы видите будущее телевидения и в России, и во всем мире?

К.Э.: У нас будут книги, театр, кино, телевидение, интернет, что-нибудь еще, и ничто следующее не должно отменять предыдущего. Телевидение будет все более и более технически совершенным, и звук, и изображение, и возможности интерактивного участия каждого зрителя. Ведь эффект единения — главный драйвер театра, кино и телевидения: коллективность просмотра, коллективность эмоциональных переживаний. Люди в зале гораздо более тонко и глубоко воспринимают художественное. Они чувствуют более сильную эмоцию. Им передается поле других людей, которые испытывают ту же эмоцию в этот же момент.

В телевидении есть такой же эффект: сначала миллионы людей одновременно смотрят сериал, а завтра, например, на работе уже обсуждают его. Это тоже история коллективного взаимодействия и коллективного переживания.

С.Б.: Сейчас в журналистике всего мира наступило время большой лжи, рейтинги ценятся гораздо выше совести, этика журналиста не в чести, хотя зачастую ее нарушение не менее опасно, чем, например, в медицине нарушение клятвы Гиппократа. По Вашему мнению, может ли вернуться в мир ответственная журналистика и что для этого необходимо?

К.Э.: Мировые проблемы на смене эпох, столетий и тысячелетий возникают во многом потому, что экономические и политические вопросы, общественные и этические парадигмы предыдущего века в начале следующего испытывают сильнейший кризис. У человечества никогда не хватает мудрости договориться о новых правилах. Всегда оно должно «умыться кровью», чтобы потом осмыслить, почему же нельзя было договориться.

Мне кажется, переход из XX в XXI век связан с большим информационным бумом, предсказанным еще Маршаллом Маклюэном. Все, что происходит сейчас в мире, связано с кризисом «эпохи лжи», и безусловно, трансформация произойдет, и мы, надеюсь, очистимся от этого. Но, конечно, увы, не на сто процентов.

С.Б.: И последний вопрос, Константин Львович. Я часто говорю: «Вот выйду на пенсию и тогда…» Хотя прекрасно понимаю, что со своей любимой работой на пенсию мне никогда не выйти. Есть ли у Вас такой незавершенный список важных дел, которые хотелось бы сделать, будь у Вас достаточно свободного времени?

К.Э.: Да, во-первых, я систематизировал бы все свои многочисленные коллекции, разложил бы все по полочкам, не мучился бы тогда, когда какую-нибудь книгу нужно найти, отдать на выставку или дать своему сотруднику прочитать. Мне абсолютно не хватает времени, чтобы все это систематизировать. Мне вообще не хватает часов 48 в моих сутках. С другой стороны, это доставляет такое удовольствие, когда я что-то ищу и вдруг обнаруживаю какую-нибудь замечательную книгу, о которой совсем забыл, как будто заново нахожу ее и радуюсь, и негатив становится позитивом. Я тоже себе рассказываю, что на пенсии буду целыми днями копаться в книжках, тем не менее думаю и надеюсь, что никогда не выйду на пенсию.

Это даже не про работу на канале, в какой-то момент она наверняка закончится. Это просто такой способ существования, который я когда-то выбрал. В отсутствие волшебного шара я все-таки реализовал свое желание и сейчас твердо уверен, что оно оказалось истинным.

Беседовал Сергей Бурмистров