Эта страничка моей повести связана с моими друзьями и соперниками ― московскими и ленинградскими коллекционерами гравюр. Все они сообща помогали мне, кто как мог, подниматься со ступени на ступень все выше в понимании сути коллекционерства и в совершенствовании моего собрания. Что же такое были советские коллекционеры? Чем было советское коллекционерство? Это совсем не праздные вопросы, а вполне бытийные.

Вообще-то, едва ли не лучший ответ был однажды при мне дан Соломоном Абрамовичем Шустером, великим советским коллекционером и знатоком русского искусства, особенно ХХ века. Он сказал изумительно точно: «Собирательство было для нас способом сохранить себя как личность в условиях, когда государство делало все, чтобы этого не допустить». На первый взгляд, к этому и добавить нечего.

Все же, это хоть и верно, хоть и схвачена самая суть, но не исчерпывающе. К сказанному не мешает добавить несколько важных деталей.

Продукт естественного отбора

Советский коллекционер потому и советский, что его бытие неотделимо от политического контекста. Начать хотя бы с происхождения фигурантов.

Однажды мой отец сделал интересное признание. Уникальный специалист в своей области, автор единственного в мире учебника промыслового судостроения (переиздан в США спустя 15 лет после его смерти, а это о многом говорит), он три срока подряд, в виде исключения, заседал в ВАК ― Высшей аттестационной комиссии, где проходят последнюю апробацию диссертационные работы. И он отметил интересную особенность: автором кандидатской диссертации мог быть кто угодно, но вот когда дело шло о докторской и планка заметно повышалась, автором оказывался либо еврей, либо недобитый русский дворянин. (Конечно, были исключения из этого правила, но на то оно и правило.)

Так вот: в коллекционерстве, объединявшем людей исключительных, сливки сливок советского общества, действовала точно такая же закономерность (особенно, если включать сюда евреев по одному из родителей). Взять хотя бы только тех москвичей и ленинградцев, кого притягивала старая графика, гравюра и рисунок, кто понимал в этом толк и составил самые лучшие на моей памяти собрания: Величко, Качурин, Романов, Кропивницкий, Севастьянов ― дворяне; Бакман, Берковский, Бернштейн, Вейцман, Вальтер, Варшавские (отец и сын), Зак, Зеликман, Кон, Масеев, Перченко, Рац, Рубинштейн ― евреи. Еще более яркая картина и у собирателей живописи, прикладного искусства, антикварной книги, среди которых имена Соломона Шустера, Ильи Зильберштейна, Анатолия Брусиловского, Алексея Венгерова, Бориса Денисова, Александра Дубинского, Александра Добровинского или Виктора Магидса знамениты, но далеко не единственны. Иногда еврейская (по отцу) и русская дворянская порода соединялись в одном лице, как, например, в Александре Ильиче Шлепянове или в Романе Глебовиче Козинере. И лишь очень изредка в эту среду избранных попадали самородки «с улицы», в которых тоже когда-то почему-то «ударила молния», — русские, но не дворяне, такие как кремлевский врач-кардиолог Юрий Иванович Слепков, собравший прекрасную коллекцию старой гравюры, или весьма известный собиратель русского искусства первой четверти ХХ века Валерий Александрович Дудаков, или художник и великий коллекционер весьма широкого профиля Ярослав Николаевич Манухин¹. (Правда, последнего часто принимали за еврея по  внешности, но он так твердо знал в деталях свое родословие от тверских кузнецов, золотивших церковные купола, был так православен и так высказывался по поводу еврейства, что мы лишь склонялись перед необъяснимой игрой природы.)

Сегодня, вспоминая то время, несравненное по плотности интеллектуальной и вообще духовной жизни, понимаешь и ценишь эту уникальную эпоху расцвета, незаслуженно опороченную прозванием «застой». Я не знаю да, наверное, теперь уже больше не узнаю иной эпохи, столь же наполненной жаждой истины и красоты у достаточно большого слоя широко образованных и внутренне свободных людей, вызревшего к закату советской власти.

Сегодня, вспоминая то время, несравненное по плотности интеллектуальной и вообще духовной жизни, понимаешь и ценишь эту уникальную эпоху расцвета, незаслуженно опороченную прозванием «застой».

Антисоветский советский коллекционер

Следующая особенность ― тоже политически обусловленная. Ибо собирательство не укладывалось ни в коммунистический принцип «от каждого по способностям ― каждому по потребностям», ни даже в социалистический паллиатив «каждому по его труду».

Для очень многих коллекционеров, как русских, так и нерусских, собирательство было инструментом практически полной независимости, обеспечивавшим тот материальный фундамент, без которого оно не может существовать. Суммы, которыми эти люди порой оперировали, бывали весьма и весьма значительными. Советский коллекционер был в то же время антисоветским коллекционером по самой своей природе, вполне естественно.

Вся антикварная торговля была, по сути, сосредоточена всего в нескольких магазинах Москвы и Ленинграда и велась исключительно государственными торговыми учреждениями. А в них настоящих знатоков было очень мало даже среди товароведов, не говоря уж о продавцах. Экспертизы на живопись, например, раздаваемые имевшими на то эксклюзивное право научно-реставрационными мастерскими имени И.Э. Грабаря, были притчей во языцех, мы читали их друг другу как анекдоты, чтобы посмеяться. Вот так и могло получиться, что в магазине-салоне на Смоленской набережной тот же Козинер приобрел подлинного Альфонса Муху на доске красного дерева в метр высотой всего за пятьсот рублей, а Шустер на моих глазах сторговал за полторы тысячи трехметровый эскиз маслом театральной декорации работы раннего Рериха. Такую покупку трудно назвать иначе как подарком судьбы. Едва ли не еще больше подарков делал знатокам магазин антикварной мебели на Фрунзенской набережной, а у метро Октябрьская — комиссионный магазин прикладного искусства.

На самом деле это были вовсе не подарки: это была заслуженная награда коллекционерам за то, что они знали и понимали многое, чего не знали и не понимали другие. Происходила просто-напросто зримая материализация нашего личного духовного богатства, превосходящего таковое у окружающих. И в этом была высшая справедливость, исправлявшая советскую уравниловку.

К тому же по известному закону зверь всегда бежит на ловца.

Как я верно почувствовал при первом же знакомстве с гравюрой летним вечером 1980 года, советское (порой и не только советское, но советское особенно, в силу общей тотальной безграмотности населения и обилия ценностей, обращавшихся на рынке после Гражданской и Великой Отечественной войн) коллекционерство было подлинным Клондайком, а наше увлечение было да и остается, несмотря на все перемены, чистой воды кладоискательством.

Коллекционерство было подлинным Клондайком, а наше увлечение было да и остается, несмотря на все перемены, чистой воды кладоискательством.

Торговля гравюрами (поскольку это, во-первых, бумага, во-вторых, печатная продукция) велась в Москве только в букинистических магазинах, и то только в двух: в «Антикваре» на втором этаже гостиницы «Метрополь» и в магазине «Иностранная книга» (букинистический магазин № 79) на улице Качалова (ныне Малая Никитская). Позже такое право получил «Букинист» в Столешниковом переулке после перехода на работу туда из «Антиквара» опытного продавца Анны Федоровны Мосиной. Кое-что иногда продавалось в «Военной книге» на Арбате.

Если на букинистическую литературу существовали, как это ни глупо выглядит, каталоги твердых государственных расценок, а в особых случаях действовали такие опытнейшие букинисты-оценщики, как Алексей Григорьевич Миронов («Военная книга») или Лев Абрамович Глезер («Пушкинская лавка»), то никаких расценок на печатную графику никогда не существовало и все зависело от знаний и опыта товароведов, а ни опыта, ни знаний у абсолютного большинства из них никакого не было и по определению быть не могло. Поэтому действовал институт консультантов, находившихся в особо доверительных отношениях с руководством Мосбуккниги и дирекцией магазинов.

В «Военной книге» таким был Миронов, но я его уже не застал. В «Иностранной книге» одно время подвизался в этой роли Петр Степанович Романов, чьи коллекционерские интересы, однако, слишком быстро вступили в непримиримое противоречие с коммерческими интересами дирекции. После чего ответственная роль оценки перешла к работнице прилавка по имени Эсфирь Юрьевна, бывшей парикмахерше, страшной на вид, как грех, но любившей без особого повода хвастать богатыми и щедрыми любовниками. Она ровным счетом ничего не понимала в гравюрах и действовала по интуиции, зато очень ценила внимание к себе и оставляла кое-что для знающих это клиентов (приоритетом пользовался врач-ортопед Израиль Исаакович Кон, впоследствии выехавший в Болонью).

С Анной Федоровной Мосиной у меня сложились очень теплые, дружеские и уважительные отношения, мы не раз пивали чаёк в гостях друг у друга, она полюбила мою Люсю и детишек. Сама она собирала русский лубок и народную игрушку, а в последние годы жизни ― буддийские танки. Она входит в число самобытнейших и колоритнейших русских собирателей, каких я знал. Детдомовка, с детства пораженная тяжелейшей болезнью позвоночника и ног, она всю свою жизнь не расставалась с костылями и нередко проводила время в клиниках и санаториях. На костылях поднималась на второй этаж «Букиниста», как до того ― «Антиквара», но за прилавком либо стояла, опираясь на него, либо сидела на табурете. Иногда, когда ее «прихватывало», лицо становилось серым, замкнутым и неприветливым, она могла и гаркнуть на покупателя, не так держащего дорогую книгу или не так перекладывающего в папке гравюры. Но стоило войти кому-то из друзей, и для него всегда находилась улыбка и приветливое слово.

А в «Антикваре» с момента его основания весь процесс держал в своих руках к всеобщему удовольствию и пользе И.В. Качурин. Мудрейший, невероятно опытный и эрудированный Игорь Васильевич твердо вел политику максимального демпинга и завещал нам никогда ничему не учить продавцов. Благодаря этому человеку, знакомство и начинавшуюся дружбу с которым, к сожалению, в скором времени прервала его кончина, в моей коллекции лежат прекрасные листы Стефано делла Беллы, Бенедетто Кастильоне, Яна Мюллера. Ему же я обязан знакомством и последующей дружбой с Соломоном Шустером и Юрием Варшавским. А с самим Качуриным меня познакомил Юрий Иванович Слепков, лечивший и наблюдавший его как высококлассный кардиолог в течение многих лет. Благодаря чему и собрал за эти годы великолепную коллекцию старых мастеров. Но к персоналиям я намерен перейти позже.

Любовь и деньги;
профессия и призвание

Странный закон жанра: стоит у коллекционера завестись каким-то денежкам, как тут же подворачивается такое предложение, от которого никак невозможно отказаться, и еще вчера финансово благополучный человек сегодня, глядишь, ходит в должниках. Я бы посчитал для себя низким, если бы устремился к богатству вместо удовлетворения духовных потребностей, к каковым коллекционерство относится в высшей степени. Львиная часть доходов всегда уходила на приобретение предметов моей страсти ― вначале гравюр, а там и иного.

Тут самое время поговорить «о свойствах страсти».

Дело в том, что деньги никогда в нашем деле не решали всего. Кем были собиратели той эпохи? Врачи (Величко, Слепков) 2, художники (Берковский, Брусиловский, Воробьев, Кропивницкий, Курилко, Манухин, Щапов), писатели (Кир Булычев, Радзинский, Шлепянов), преподаватели вузов и научные работники (Романов, Варшавский, Бродский, Денисов, Рац), артисты и музыканты, работники кино (Гольдберг, Образцов, Дубинский, Соловьев), изредка военные (Середин), совсем редко инженеры (Столин) и т.д. ― словом, интеллигенция, какими-то безумными средствами не располагавшая3. Они не могли, как это часто делается сегодня, брякнуть кошельком и крикнуть «Жалаю!», чтобы специально обученные агенты наперегонки несли им на дом все потребное и непотребное. Только верный глаз (его противоположность у нас именуется «свиной глаз»), обширные познания, а главное ― подлинная страстность и постоянство в поиске (в том числе в поиске информации) могли обеспечить им удачу, порой фантастическую.

Советский коллекционер должен был быть страстным, иначе он никогда ничего бы не достиг и не смог бы стать настоящим коллекционером.

Возвращаясь к феномену советского коллекционерства, я должен еще и еще раз подчеркнуть: успех в нашем деле обеспечивался подлинной страстью к искусству и большими познаниями, теоретическими и практическими. Я помню (дело было на моих глазах), как Шустер по чьей-то просьбе ― музея или частного лица, не суть важно, ― готовил справку о некоем произведении искусства. Справка получилась всего на двух страничках, но при этом содержала более сорока (!) ссылок на источники, большую часть которых Соломон Абрамыч приводил по памяти, лишь изредка сверяясь со своей подручной справочной библиотекой. Целую стену в квартире Качурина занимал четырехсекционный стеллаж с литературой только по искусству4. (Правда, у него был в середине разъем, и две половины его разъезжались, как створки, а за ними открывался уже другой стеллаж такого же формата: бар с напитками.) Большие и прекрасные, всю жизнь собиравшиеся библиотеки по искусству с редкими и дорогими альбомами, с полными подборками специальных журналов начала ХХ века («Среди коллекционеров», «Аполлон», «Весы», «Мир искусства» и пр.) служили постоянным подспорьем для Кропивницкого, Манухина, Дубинского и других моих коллег. Стеллажами и штабелями книг были заполнены квартиры Романова, Венгерова и Масеева. Да и у меня целый шкаф посвящен только книгам и альбомам по печатной графике, не считая нескольких метров полок с каталогами аукционов и торговых домов Парижа, Лондона, Нью-Йорка, Цюриха, а также отдельного стеллажа с книгами и альбомами по другим видам искусства...

Штучные люди

По имеющимся у меня сведениям, однажды Максиму Горькому, который сам был великий книжник, понадобилась справка относительно некоего весьма редкого издания. Он обращался в государственные хранилища, но удовлетворительного ответа не получил. Друзья посоветовали ему позвонить одному известному знатоку и собирателю книг. Тот попросил немного подождать и вскоре выдал необходимые писателю сведения. И тогда Горький изысканно поблагодарил его фразой, которая достойна войти в анналы: «Теперь я вижу, что не только вы всю жизнь собирали книги, но и книги всю жизнь собирали вас».

Эта фраза в высшей степени относится к каждому настоящему коллекционеру: каждый настоящий коллекционер в идеале становился ходячей энциклопедией, а те, что постарше, ― еще и хранителями традиций, знатоками коллекционерского фольклора, переходным звеном в цепи поколений и т.д. Качурин, Шустер, старший Варшавский, Романов, Манухин, Борис Бродский и другие знали массу такого, чего ни из каких книг не вычитаешь о жизни и быте русских художников и собирателей, о российских культурных учреждениях. А порой и о хитросплетениях политики сталинского или хрущевского времени, в которых люди искусства подчас играли видную роль. Уникальные собеседники, мастера устного (а иногда и письменного, как Шустер, Варшавский) рассказа! У каждого за плечами были многие годы раздумий об искусстве, о сути избранного предмета собирания, сложилось глубокое и тонкое понимание красоты. Все они были, что называется, штучными людьми, каждый ― как уникальный драгоценный камень неповторимой огранки. Коллекционерство не терпит человеческой заурядности, несовместимо с ней.

Kоллекционерство не терпит человеческой заурядности, несовместимо с ней.

Скажу несколько слов о тех, кого мне довелось знать ближе, чем других.

Коллекционеры ― довольно замкнутое, по понятным причинам, сообщество. Попасть в этот высокий круг не так-то просто. Но я поставил себе такую задачу и выполнил ее быстро и эффективно.

«Им двигался навстречу Ленинград...»

Начну с рассказа о близких мне ленинградцах. Их немного, всего трое: не потому, что не было других, а потому, что не все оставили такой след в моей душе и коллекции.

Первым назову Анатолия Альбертовича Бобкова, с которым познакомился в «Старой книге» на Невском, где он, «холодный букинист» (по нашему расхожему выражению, то есть коммерсант, занимавшийся перепродажей книг около магазина), как обычно, дежурил «на перехвате».

Бобков ― феномен. Его эстетическое чувство было врожденным и абсолютным, каким бывает абсолютный слух у музыканта: качество сверхредкое. Родившийся в обычной не слишком культурной (по его словам) семье, маркшейдер по профессии, не прочитавший и десятой доли прочитанного мною как знатоком-гравюрщиком, он безошибочно понимал особую, специфическую красоту старой гравюры в ее самых изысканных, не всем понятных проявлениях, чутьем отличал подлинник от подделки или копии. Обойти его при обмене было невозможно, он был упорен, умел ценить свое и стоять на своем. Скрытный (привычка, выработанная необходимостью конспирации в связи с нелегальностью бизнеса), он никогда не раскрывал все карты, всегда оставляя про запас козырь-другой. Мы оба любили хорошо, со смаком выпить под классную закуску и дружеские, откровенные разговоры о прекрасном и о бизнесе. С большим удовольствием убирали мы на пару две-три бутылки коньячку, но и тут он не расслаблялся!

Почему я отношу его к категории собирателей, а не просто арт-дилеров, хотя именно это было его профессией? Потому что, во-первых, со временем он, как и я, обрел амплуа «интерьерщика», обзаведясь красивыми антикварными предметами обстановки, во-вторых, и это главное, у него всегда были листы, с которыми он не имел душевных сил расстаться ни за какие деньги, ни на каких условиях. Он любил их! Я высоко ценил эту любовь, а еще больше ― его талант искусствознатца от природы и охотника за прекрасным. Со временем любовь к тому или иному листу, как и всякая любовь, могла охладеть, но пока она действовала, Анатолий мог, как ревнивый владелец гарема, даже не показать эти гравюры мне, своему приятелю и коллеге! Словно боясь, что я могу уболтать его отдать их мне.

А я мог. Он не зря уважал мои коммерческие способности... Из вещей, пришедших мне от Анатолия, шедевром я считаю резцовую гравюру Гендрика Гольциуса «Дракон, пожирающий спутников Кадма», в которую я влюбился еще по иллюстрации в Кристеллере и возмечтал о ней сильно. Трудным, «кровавым» обменом далась мне она, пришлось кое-что оторвать от сердца. Каждый из нас сделал свой выбор, но я, по правде говоря, долго не мог поверить своему счастью. Любуясь ею, всегда вспоминаю моего доброго приятеля из ушедшего в прошлое Ленинграда. Со второй половины 1990-х, когда меня понесло в политику, мы виделись редко.

Последнее касается, к сожалению, и Юрия Сергеевича Варшавского, дружескими отношениями с которым я очень дорожил. Потомственный коллекционер и человек высшей порядочности и интеллекта, он всегда был занимательнейшим собеседником и добрым товарищем в делах и в жизни. Время развело нас, но я был крайне растроган, получив через третьи руки в 2010 году каталог его собрания, поступившего в музей Петергофа, с теплым инскриптом мне и автографом.

Познакомившись у Слепкова, куда его привел их общий друг Качурин, мы скоро начали встречаться своим порядком, поскольку гравированный портрет, наряду с историей гравировальных техник, был второй главной темой моего собирательства. Для Варшавского же эта тема была единственной, которой он предался страстно. Мы с ним были конкурентами, и в этом была особая соль наших отношений, но общая страсть пересиливала все прочие соображения и мы взаимно наслаждались, показывая и рассматривая гравюры друг друга. Удача соперника не удручала другого, а лишь подстегивала собственный охотничий азарт.

Отец Юрия Сергеевича ― одессит Сергей Петрович Варшавский, юношей прибывший в Ленинград, ― был великим коллекционером, о котором говорили, что у него «коллекция коллекций». Таких на весь СССР было с десяток человек, вряд ли более. В область его интересов входило прикладное искусство Запада и Востока, печатная графика и книги, мебель и живопись, холодное оружие и красивые художественные трости (этим он заразил Шустера и Шлепянова) ― всего не перечислишь, да обо всем никто, кроме наследников, наверное, и не знает. Нэцке и цубы (гарды самурайских мечей, особый, изысканный вид собирательства), фаянс и фарфор, резное дерево и бронза ― чего только не было у этого человека! В известной шуточной поэме Якова Зака о московских и ленинградских коллекционерах ему посвящались, в частности, такие строки:

Век восемнадцатый в столовой,
Вдоль всей передней ― ренессанс...
Мы в спальне видели фаянс
Какой-то выработки новой,
Но марку не могли сыскать ―
Он был задвинут под кровать.

Варшавский был одаренным писателем на темы искусства, его главная книга — «Подвиг Эрмитажа». В этом музее работала его супруга, а потом и внучка, с Эрмитажем семью Варшавских связывает весьма многое и не в последнюю очередь ― грандиозный посмертный дар Сергея Петровича. По его завещанию в музей отошла коллекция нэцке (более трехсот единиц) и японской гравюры (около трехсот единиц). Какие бы грехи на коллекционерском пути ему не приписывала молва, такой дар все перекрывает с лихвой! Не так ли?

Библиотека по искусству, собранная Варшавским, была легендарна, его знания обширны и глубоки, чутье коллекционера-практика несравненно, азарт неустанен, удача сверхъестественна (для тех, кто не знает твердо, что зверь бежит на ловца), а страсть не знала границ. Рассказывают о том, как он заработал свой первый инфаркт, и этот рассказ раскрывает все вполне. Однажды у вдовы некоего фронтового генерала Варшавский сторговал не что-нибудь, а подлинную картину Антуана Ватто, трофейную, висевшую где-то над шкафом. Сговорился о цене и поехал за деньгами. Вдова тем временем, в простоте душевной, взяла влажную тряпку и стала усердно протирать полотно от пыли. Пыль она смыла, увы, вместе с тончайшими ваттовскими лессировками, составлявшими главную прелесть картины и ее отличительный знак. Увидев это, примчавшийся с деньгами Сергей Петрович так и грохнулся оземь тут же, в прихожей! Вот вам сюжет на тему «любовь и смерть»...

К счастью, он выжил и прожил, в общем, довольно долгую жизнь, оставив немалое наследство двум сыновьям, которые поделили все исключительно благородным образом, оставшись друзьями и близкими людьми. Дмитрию, школьному преподавателю, с юности пораженному полиомиелитом, но человеку большого ума и замечательных душевных качеств (глядя на его лицо, думалось, что так должен был бы выглядеть в старости граф де ла Фер, сиречь Атос), досталось почти все прикладное искусство Востока и Запада, мебель. Остальное перешло Юрию, выдающемуся ученому, специалисту в органической химии, а от него разошлось по рукам, постепенно выменянное на гравированные и литографированные портреты. В том числе ему достались и непортретные гравюры, не подходившие Юрию Сергеевичу по профилю собирания. У меня от него, из наиболее серьезных обменов, — большой лист Каналетто (сегодня он в ГМИИ им. А.С. Пушкина, где ранее не было ни одного), большой прекрасный оттиск «Игроков в трик-трак» Сейдерхофа, пробный отпечаток, а также «Мученичество св. Эразма» немецкого мастера 1440-х годов.

Уроки Варшавского состояли главным образом в рассказах об отце, о его вкусах, манерах, жизненных и коллекционерских правилах, афоризмах. Варшавский-пэр был оригинальнейшей личностью и мастером слова. Чего стоит хотя бы такой его завет: «Куча все спишет!» ― в том смысле, что, взяв сразу энное количество вещей в одном месте и реализовав ненужное, коллекционер даром, а то и с доплатой получает «золотые гвозди» в свой основной фонд. Варшавский-сын унаследовал это качество. Он прекрасный рассказчик и очень хороший писатель, умеющий найти яркое, точно бьющее в цель слово или сравнение. Его статьи к каталогам выставок, устроенных различными музеями по поводу дарений его отца или приобретений неких массивов изящного у него самого, стоит читать ради удовольствия от новых, свежих мыслей или от красивого способа их изложения.

Третьим ленинградцем, о котором я хотел бы рассказать, был Соломон Абрамович Шустер, которого близкие звали Аликом.

С ним я познакомился в доме у Качурина, куда приехали из Ленинграда два весьма известных в обеих столицах собирателя: Шустер и рыжий Никодим Гиппиус, коллекционировавший антики. Когда они являлись парой, их в шутку именовали лисой Алисой и котом Базилио. Дело было летом 1986 года, поэтому пили холодную анисовую водку под свежий арбуз.

В ходе каких-то обменов или взаимных расчетов между Игорем Васильевичем и Соломоном Абрамовичем фигурировала в тот день большая ксилография Дюрера «Самсон, раздирающий пасть льву», по поводу которой было запрошено мое мнение как эксперта. Я сходу выдал информацию, которую по случайному совпадению как раз недавно освежил в памяти: когда была создана гравюра, где находится доска в наши дни, сколько и когда было тиражей, какого времени данный отпечаток, на мой взгляд, и сколько он должен стоить в долларах и рублях. Видимо, я попал в точку. Шустер был ошарашен, а Качурин торжествовал. Мы весело и интересно поболтали, я услышал несколько шикарных коллекционерских историй и поехал домой.

Следующая встреча наша произошла опять-таки в связи с Качуриным, но была она вовсе не веселой: нас собрали поминки, проходившие в присутствии примерно человек семидесяти в большом зале ресторана гостиницы «Советская» (он же «Яръ»). Игоря Васильевича многие знали и любили, отдать долг его памяти пришли и приехали люди из разных краев. Мне довелось выступить от лица молодого поколения собирателей с небольшой речью в память покойного. Она произвела впечатление, со мной пожелали общаться некоторые из тех, кто сидел за поминальной трапезой. Шустер подошел ко мне и пригласил бывать у него в Ленинграде, оставил координаты.

В его дом, рядом с Преображенским собором, я вскоре попал морозной зимой того же года, поразив владельца свежим румянцем во всю щеку и долгополой тяжеленной дедовской шубой с роскошным бобровым воротником, которую обожал, как родной дом, и гордо носил, несмотря на резко несовременный покрой. Можно сказать, антикварная была шуба! И Шустер это очень оценил. Он помог мне раздеться (а когда я уходил — одеться; это старинная манера, которой отличались именно питерские собиратели; Шустер и Варшавский говаривали, когда я пытался уклониться: «Не подает пальто лишь лакей лакею»), погладив бобра и попутно объяснив мне его особые достоинства. И я бочком прошел в первую комнату, тесно заставленную антикварной мебелью красного дерева и холстами.

Начались увлекательные разговоры. Шустер что-то снимал со шкафов, что-то доставал из-под диванов, показывал, рассказывал, потом мы прошли в его обширный кабинет, весь завешанный и, опять-таки, заставленный холстами, напольными вазами (в одной из них, японской «имари» XVII века, обреталась целая коллекция замечательно интересных тростей), где в горке стояли ренессансные серебряные кубки и резные кружки из слоновой кости в олове и серебре, а в альковной части висел большой портрет его деда, Исаака (Игнатия) Шустера, банкира, собиравшего картины современных ему передвижников, со многими из которых он дружил.

Три поколения Шустеров, начиная с деда-банкира, были коллекционерами. Отец, Абрам Исаакович, передвижников куда-то передвинул, а сам собирал только старый Запад, составив себе потрясающую коллекцию на распродажах Эрмитажа и великокняжеских дворцов в начале 1930-х, когда советской власти понадобились срочно деньги на индустриализацию. Маленький Соломон (он как раз родился в 1934 году) хорошо запомнил золоченый малый царский трон, стоявший у них в квартире. Чтобы успокоить, если он плакал, ему давали играть изумрудным гарнитуром, некогда принадлежавшим императрице Александре Федоровне.

Картины старых западных мастеров, которые Абрам Шустер продолжал до конца жизни приобретать, были уже на моей памяти переданы по его завещанию сыном в дар Эрмитажу, числом, если мне не изменяет память, семнадцать. И были Эрмитажем приняты с большой благодарностью, поскольку посредственных среди них не было.

Но сын, Соломон, не унаследовал ни собрания, ни пристрастий своего отца, который ушел из семьи, когда мальчик был еще подростком. Свой путь коллекционера он начал самостоятельно, заявив как-то маме: «Дай мне, пожалуйста, тридцать рублей, там хорошая китайская ваза продается». Мама деньги дала, но с условием, что ваза будет принадлежать им двоим в равной доле. Я видел эту чудесную, необычной формы вазу XVIII века (благородный серый селадон с цековым покрытием), она уже имела мемориальный для Шустеров характер.

Со временем к коллекционерскому воспитанию сына подключился отец. Например, приезжал по звонку Шустера-младшего, сообщавшему, что в продаже налицо фарфоровые подсвечники старого Мейссена, и вычитывал ему: «Дурак! Какого цвета белье фарфора: как сливки или как снятое молоко? Ах, как молоко! Запомни: значит это всего лишь реплика девятнадцатого века!» И все в таком духе. Когда сын поступил в Москве во ВГИК, папа денег ему на содержание не выплачивал, но давал картину или вещь и наказывал: «Это должно стоить столько-то. Продай и живи на эти деньги до такого-то числа». В этих жестких условиях борьбы за выживание Соломон быстро набрался опыта и раскрепостил свои гены и коллекционера, и коммерсанта.

Помимо авангарда, он собирал искусство Дальнего Востока, немного Черной Африки, итальянскую и испанскую (в стиле Hispano-Moresque) майолику XVI−XIX веков (с десяток прекрасных блюд висело на стене в обширной кухне5), ренессансную посуду, ювелирные изделия, особенно мужские перстни, среди которых были уникальные, в том числе один из тех, железных с золотой подкладкой, которые из своих кандалов сделал декабрист Николай Бестужев для товарищей по каторге и ссылке. Сам он перстни носить любил, меняя их по прихоти настроения, носил также и трости. А его фирменным знаком был неизменный галстук-бабочка (уж конечно, не на резинке) при сшитом на заказ костюме и отличнейшей обуви6.

Не упомню всего, чем еще увлекался Соломон Абрамыч... Не перечислить всех чудес, увиденных мной в тот день, а также неувиденных. Квартира в старинном доме производила впечатление безразмерной, судя по тому, что в ней хранилось. Хозяин, например, рассказал мне о коллекции ковров ― штук, этак, пятьдесят в кладовке, которыми, по его предвидению, должна будет кормиться семья, когда его не станет. Среди них был ковер, подаренный персидским шахом Николаю II, имевший десять тысяч узлов на квадратный дециметр ― фантастическая работа!

Ценя мои познания, он нередко консультировался у меня по поводу рисунков и гравюр, бумаги, на которой они сделаны, времени отпечатка, стоимости и т.д. (видно, первая же встреча, когда я выдал полный расклад по дюреровскому «Самсону», произвела на него сильное впечатление). К счастью, так всегда получалось, что я мог сообщить ему многое, чего не знал никто, кроме меня. Особенно, когда дело касалось атрибуции рисунков, которые часто оказывались заготовками для известных мне гравюр.

Приезжая в Москву, Шустер всегда останавливался в люксе гостиницы «Будапешт» на Петровских линиях и через какое-то время обязательно приглашал меня в гости. Поболтать, иногда посоветоваться. А затем любил устроить своего рода экзаменовку: предъявляя приобретенные или выменянные им картины, рисунки, фарфор и прочие вещи без подписей и опознавательных знаков, спрашивал, что это. Я, напрягая глаз, память и соображение, пытался угадать. Не раз слышал от него одобрительное: «Молодец!» Но когда дело доходило до ХХ века, тут я откровенно пасовал, и тогда он сам мне все объяснял, увлекательно и горячо, извлекая из безразмерной памяти массу историй.

Если Вы увидели вещь, которая Вам нравится, но Вы не знаете, что это, купите ее. Вы либо получите предмет, который стоит гораздо дороже, либо получите урок, который все равно стоит этих денег!

При подобных обстоятельствах я услышал от него бесценный, мудрый совет: «Саша, ― говорил он мне, ― у Вас хороший глаз, доверяйте своему глазу. Если Вы увидели вещь, которая Вам нравится, но Вы не знаете, что это, купите ее. Вы либо получите предмет, который стоит гораздо дороже, либо получите урок, который все равно стоит этих денег!» С тех пор я неизменно так и поступаю.