Эта страничка моей повести связана с моими друзьями и соперниками ― московскими и ленинградскими коллекционерами гравюр. Все они сообща помогали мне, кто как мог, подниматься со ступени на ступень все выше в понимании сути коллекционерства и в совершенствовании моего собрания. Что же такое были советские коллекционеры? Чем было советское коллекционерство? Это совсем не праздные вопросы, а вполне бытийные.
Вообще-то, едва ли не лучший ответ был однажды при мне дан Соломоном Абрамовичем Шустером, великим советским коллекционером и знатоком русского искусства, особенно ХХ века. Он сказал изумительно точно: «Собирательство было для нас способом сохранить себя как личность в условиях, когда государство делало все, чтобы этого не допустить». На первый взгляд, к этому и добавить нечего.
Все же, это хоть и верно, хоть и схвачена самая суть, но не исчерпывающе. К сказанному не мешает добавить несколько важных деталей.
Продукт естественного отбора
Советский коллекционер потому и советский, что его бытие неотделимо от политического контекста. Начать хотя бы с происхождения фигурантов.
Однажды мой отец сделал интересное признание. Уникальный специалист в своей области, автор единственного в мире учебника промыслового судостроения (переиздан в США спустя 15 лет после его смерти, а это о многом говорит), он три срока подряд, в виде исключения, заседал в ВАК ― Высшей аттестационной комиссии, где проходят последнюю апробацию диссертационные работы. И он отметил интересную особенность: автором кандидатской диссертации мог быть кто угодно, но вот когда дело шло о докторской и планка заметно повышалась, автором оказывался либо еврей, либо недобитый русский дворянин. (Конечно, были исключения из этого правила, но на то оно и правило.)
Так вот: в коллекционерстве, объединявшем людей исключительных, сливки сливок советского общества, действовала точно такая же закономерность (особенно, если включать сюда евреев по одному из родителей). Взять хотя бы только тех москвичей и ленинградцев, кого притягивала старая графика, гравюра и рисунок, кто понимал в этом толк и составил самые лучшие на моей памяти собрания: Величко, Качурин, Романов, Кропивницкий, Севастьянов ― дворяне; Бакман, Берковский, Бернштейн, Вейцман, Вальтер, Варшавские (отец и сын), Зак, Зеликман, Кон, Масеев, Перченко, Рац, Рубинштейн ― евреи. Еще более яркая картина и у собирателей живописи, прикладного искусства, антикварной книги, среди которых имена Соломона Шустера, Ильи Зильберштейна, Анатолия Брусиловского, Алексея Венгерова, Бориса Денисова, Александра Дубинского, Александра Добровинского или Виктора Магидса знамениты, но далеко не единственны. Иногда еврейская (по отцу) и русская дворянская порода соединялись в одном лице, как, например, в Александре Ильиче Шлепянове или в Романе Глебовиче Козинере. И лишь очень изредка в эту среду избранных попадали самородки «с улицы», в которых тоже когда-то почему-то «ударила молния», — русские, но не дворяне, такие как кремлевский врач-кардиолог Юрий Иванович Слепков, собравший прекрасную коллекцию старой гравюры, или весьма известный собиратель русского искусства первой четверти ХХ века Валерий Александрович Дудаков, или художник и великий коллекционер весьма широкого профиля Ярослав Николаевич Манухин1. (Правда, последнего часто принимали за еврея по внешности, но он так твердо знал в деталях свое родословие от тверских кузнецов, золотивших церковные купола, был так православен и так высказывался по поводу еврейства, что мы лишь склонялись перед необъяснимой игрой природы.)
Сегодня, вспоминая то время, несравненное по плотности интеллектуальной и вообще духовной жизни, понимаешь и ценишь эту уникальную эпоху расцвета, незаслуженно опороченную прозванием «застой». Я не знаю да, наверное, теперь уже больше не узнаю иной эпохи, столь же наполненной жаждой истины и красоты у достаточно большого слоя широко образованных и внутренне свободных людей, вызревшего к закату советской власти.
Сегодня, вспоминая то время, несравненное по плотности интеллектуальной и вообще духовной жизни, понимаешь и ценишь эту уникальную эпоху расцвета, незаслуженно опороченную прозванием «застой».
Антисоветский советский коллекционер
Следующая особенность ― тоже политически обусловленная. Ибо собирательство не укладывалось ни в коммунистический принцип «от каждого по способностям ― каждому по потребностям», ни даже в социалистический паллиатив «каждому по его труду».
Для очень многих коллекционеров, как русских, так и нерусских, собирательство было инструментом практически полной независимости, обеспечивавшим тот материальный фундамент, без которого оно не может существовать. Суммы, которыми эти люди порой оперировали, бывали весьма и весьма значительными. Советский коллекционер был в то же время антисоветским коллекционером по самой своей природе, вполне естественно.
Вся антикварная торговля была, по сути, сосредоточена всего в нескольких магазинах Москвы и Ленинграда и велась исключительно государственными торговыми учреждениями. А в них настоящих знатоков было очень мало даже среди товароведов, не говоря уж о продавцах. Экспертизы на живопись, например, раздаваемые имевшими на то эксклюзивное право научно-реставрационными мастерскими имени И.Э. Грабаря, были притчей во языцех, мы читали их друг другу как анекдоты, чтобы посмеяться. Вот так и могло получиться, что в магазине-салоне на Смоленской набережной тот же Козинер приобрел подлинного Альфонса Муху на доске красного дерева в метр высотой всего за пятьсот рублей, а Шустер на моих глазах сторговал за полторы тысячи трехметровый эскиз маслом театральной декорации работы раннего Рериха. Такую покупку трудно назвать иначе как подарком судьбы. Едва ли не еще больше подарков делал знатокам магазин антикварной мебели на Фрунзенской набережной, а у метро Октябрьская — комиссионный магазин прикладного искусства.
На самом деле это были вовсе не подарки: это была заслуженная награда коллекционерам за то, что они знали и понимали многое, чего не знали и не понимали другие. Происходила просто-напросто зримая материализация нашего личного духовного богатства, превосходящего таковое у окружающих. И в этом была высшая справедливость, исправлявшая советскую уравниловку.
К тому же по известному закону зверь всегда бежит на ловца.
Как я верно почувствовал при первом же знакомстве с гравюрой летним вечером 1980 года, советское (порой и не только советское, но советское особенно, в силу общей тотальной безграмотности населения и обилия ценностей, обращавшихся на рынке после Гражданской и Великой Отечественной войн) коллекционерство было подлинным Клондайком, а наше увлечение было да и остается, несмотря на все перемены, чистой воды кладоискательством.
Коллекционерство было подлинным Клондайком, а наше увлечение было да и остается, несмотря на все перемены, чистой воды кладоискательством.
Торговля гравюрами (поскольку это, во-первых, бумага, во-вторых, печатная продукция) велась в Москве только в букинистических магазинах, и то только в двух: в «Антикваре» на втором этаже гостиницы «Метрополь» и в магазине «Иностранная книга» (букинистический магазин № 79) на улице Качалова (ныне Малая Никитская). Позже такое право получил «Букинист» в Столешниковом переулке после перехода на работу туда из «Антиквара» опытного продавца Анны Федоровны Мосиной. Кое-что иногда продавалось в «Военной книге» на Арбате.
Если на букинистическую литературу существовали, как это ни глупо выглядит, каталоги твердых государственных расценок, а в особых случаях действовали такие опытнейшие букинисты-оценщики, как Алексей Григорьевич Миронов («Военная книга») или Лев Абрамович Глезер («Пушкинская лавка»), то никаких расценок на печатную графику никогда не существовало и все зависело от знаний и опыта товароведов, а ни опыта, ни знаний у абсолютного большинства из них никакого не было и по определению быть не могло. Поэтому действовал институт консультантов, находившихся в особо доверительных отношениях с руководством Мосбуккниги и дирекцией магазинов.
В «Военной книге» таким был Миронов, но я его уже не застал. В «Иностранной книге» одно время подвизался в этой роли Петр Степанович Романов, чьи коллекционерские интересы, однако, слишком быстро вступили в непримиримое противоречие с коммерческими интересами дирекции. После чего ответственная роль оценки перешла к работнице прилавка по имени Эсфирь Юрьевна, бывшей парикмахерше, страшной на вид, как грех, но любившей без особого повода хвастать богатыми и щедрыми любовниками. Она ровным счетом ничего не понимала в гравюрах и действовала по интуиции, зато очень ценила внимание к себе и оставляла кое-что для знающих это клиентов (приоритетом пользовался врач-ортопед Израиль Исаакович Кон, впоследствии выехавший в Болонью).
С Анной Федоровной Мосиной у меня сложились очень теплые, дружеские и уважительные отношения, мы не раз пивали чаёк в гостях друг у друга, она полюбила мою Люсю и детишек. Сама она собирала русский лубок и народную игрушку, а в последние годы жизни ― буддийские танки. Она входит в число самобытнейших и колоритнейших русских собирателей, каких я знал. Детдомовка, с детства пораженная тяжелейшей болезнью позвоночника и ног, она всю свою жизнь не расставалась с костылями и нередко проводила время в клиниках и санаториях. На костылях поднималась на второй этаж «Букиниста», как до того ― «Антиквара», но за прилавком либо стояла, опираясь на него, либо сидела на табурете. Иногда, когда ее «прихватывало», лицо становилось серым, замкнутым и неприветливым, она могла и гаркнуть на покупателя, не так держащего дорогую книгу или не так перекладывающего в папке гравюры. Но стоило войти кому-то из друзей, и для него всегда находилась улыбка и приветливое слово.
А в «Антикваре» с момента его основания весь процесс держал в своих руках к всеобщему удовольствию и пользе И.В. Качурин. Мудрейший, невероятно опытный и эрудированный Игорь Васильевич твердо вел политику максимального демпинга и завещал нам никогда ничему не учить продавцов. Благодаря этому человеку, знакомство и начинавшуюся дружбу с которым, к сожалению, в скором времени прервала его кончина, в моей коллекции лежат прекрасные листы Стефано делла Беллы, Бенедетто Кастильоне, Яна Мюллера. Ему же я обязан знакомством и последующей дружбой с Соломоном Шустером и Юрием Варшавским. А с самим Качуриным меня познакомил Юрий Иванович Слепков, лечивший и наблюдавший его как высококлассный кардиолог в течение многих лет. Благодаря чему и собрал за эти годы великолепную коллекцию старых мастеров. Но к персоналиям я намерен перейти позже.
