В 1980-е годы от нас ушли люди, чей духовный облик был неповторим, уникален, вносил яркую краску в жизнь большого культурного слоя Москвы и Ленинграда. Легенды ходили о них еще при жизни. И.С. Зильберштейн, С.П. Варшавский, Я.Г. Зак, В.В. Ашик, Н.А. Воробьев, Я.Е. Рубинштейн, И.В. Качурин — целое поколение коллекционеров стоит за этими именами. Их внутренний мир был богат, эрудиция поражала воображение, обстоятельства жизни были порой фантастичны, а воздействие на окружающих — глубоко и благотворно.

На долю этих людей выпала нелегкая и ответственная задача — протянуть нить живого, непосредственного общения с искусством из прошлого в будущее, не дать угаснуть традициям отечественного знаточества и собирательства. Это своего рода подвиг, о котором можно и нужно говорить…

В течение двух столетий наиболее образованные, художественно чуткие люди России, сначала дворяне, а с 1870-х годов и многие из буржуазии, вели колоссальную, согретую пламенем энтузиазма деятельность, заполняя закрома родины шедеврами искусства Запада и Востока, составляя коллекции русского серебра, живописи, икон, книг, фарфора, медалей, монет и других предметов антиквариата. Огромный, радостный и тяжкий труд этих подвижников развивал и обогащал культурную жизнь страны и эпохи: организовывались выставки (в том числе такого масштаба, что у соотечественников буквально открывались глаза на национальные сокровища), домашние и общественные музеи, галереи, библиотеки. А главное, вокруг собирателей и их коллекций складывалась особая среда любителей и ценителей искусства, активизировался процесс постижения его сокровенных тайн, приобщения к ним. Создавались общества знатоков, заботившихся о придании современных, просвещенных и цивилизованных форм русскому коллекционерству.

Затем для отечественного собирательства наступил «зимний период», который в наших широтах длится, как известно, с октября по апрель. После октября 1917 года пришла пора тотальной экспроприации, реквизиций, когда вандальский лозунг «грабь награбленное» претворялся в жизнь по большей части совершенно бесконтрольно. Многих владельцев частных коллекций охватила вполне понятная паника. Собрания гибли, расхищались, распадались, частично канули в государственные хранилища, частично были вывезены за границу. Коллекционеры затаились, ушли в подполье, откуда вышли лишь на короткое время новой экономической политики, объединившись вокруг Общества любителей старины, издававшего журнал «Среди коллекционеров». В 1927 году деятельность общества закончилась. С этого времени коллекционерство в СССР было надолго обречено на полулегальное, а то и на нелегальное положение.

Коллекционерство в СССР было надолго обречено на полулегальное, а то и на нелегальное положение.

А между тем, как раз в 1920—1930-е годы, было что собирать! И не просто собирать, а порой буквально спасать из разгромленных усадеб и церквей. Уникальные произведения искусства, в том числе декоративно-прикладного, гибли от огня и воды, от «неделикатного» обращения, за бесценок уплывали за рубеж через печально знаменитый Торгсин и просто с рук. Государственные музеи порой дотла распродавались с аукционов (например, шесть так называемых пролетарских музеев, Музей мебели и др.). Кто сейчас может подсчитать горестные потери, выяснить гигантский процент разорения родной культуры, заботливо творимой и хранимой нашими предками?

Занятие коллекционерством автоматически превращало человека с 1930-х годов в персону нон грата, влекло за собой известный риск. Исключение делалось для очень немногих лиц, бывших под непосредственной правительственной протекцией. Но дух коллекционерства, тем не менее, не исчезал. Люди, преданные искусству не в теории, а на практике, влюбленные в его оригинальные произведения, продолжали их отыскивать, собирать, встречаться друг с другом, обсуждать приобретения, обмениваться ими. Жизнь продолжалась. Несмотря на спровоцированное сверху недоброжелательство прессы, разжигавшей обывательскую неприязнь, несмотря на зыбкость юридического статуса, а порой и на прямые репрессии, коллекционерам удавалось не только спасать гибнущие или готовые кануть в неизвестность шедевры, но и публиковать их, исследовать и даже демонстрировать на выставках. Помимо качеств истинного искусствоведа, от наших энтузиастов требовалось и немалое мужество!

Проиллюстрировать сказанное я хочу кратким очерком о человеке, которого мне посчастливилось знать лично, — о И.В. Качурине1. Его судьба — повод для раздумий о самом феномене коллекционерства.

Игорь Васильевич Качурин появился на свет 25 августа 1921 года в дворянской семье, многими нитями связанной с русской и европейской культурой. В его жилах текла кровь: итальянская, шотландская, татарская, швейцарская и, конечно, русская. Один из его предков (тогда они писались «Карачурины») упоминается в бумагах времен Алексея Михайловича. «Родился он под сенью дружных муз», — можно было бы сказать, перефразируя Пушкина. Потому что в кругу ближней родни были представители искусств: живописи (Бруни), архитектуры (Колли), науки и техники (Зворыкин), музыки (Конюс, Штраус), литературы (Бальмонт, Зайцев), театра (Церетели), истории (Сапунов, Орешников).

Невольно хочется назвать эти не совсем обычные семейные обстоятельства модным словцом «судьбоносные». Вероятно, они и в прежние времена принесли бы необычные плоды. Что же говорить о Москве 1920−1930-х годов с ее небывало резкими социальными контрастами! Ведь подобные семейные островки старой высокой культуры были редки, в то время как об этот незримый архипелаг духовности бились волны океана воинствующего невежества. Итак, многое для будущего коллекционера определилось с первых же дней сознательной жизни.

Молодость Игоря Васильевича не обошли трагические события, которыми «славна» наша история. В 1938 году, не успел он поступить в Историко-архивный, как был расстрелян его отчим. Из большой фамильной квартиры, которую занимала семья на 3-й Мещанской, им с матерью оставили лишь две комнатки в новообразованной коммуналке. Эта стесненность, кстати, во многом предопределила характер коллекционерских увлечений Качурина. Он не мог собирать громоздкие предметы, требовавшие пространства, полов, стен: мебель, картины, скульптуры. Поневоле пришлось ограничиться очень компактными вещами. Во-первых, рисунками, хранившимися в папках, которые ему под конец жизни приходилось буквально впихивать коленом в туго набитый шкаф (пятьдесят папок отборного русского рисунка!). Во-вторых, табакерками — редкий, изысканный вид собирательства. В-третьих, русским питейным серебром: стопами, чарками, ковшами, братинами и проч.

Приобретя со временем трехкомнатную кооперативную квартиру, Качурин остался верен своим интересам. Правда, серебра я уже не застал (хозяин как-то продал разом всю коллекцию своему старому приятелю Израилю Кону). Но рисунки и табакерки поражали воображение. Рисунки собирались, опять-таки по недостатку места, в соответствии со строгим принципом: русские художники в алфавитном порядке должны были быть представлены лишь двумя рисунками каждый. Но это должны были быть лучшие рисунки из лучших! Если в руки Качурина попадал третий (четвертый, пятый и т. д.) рисунок уже имевшегося автора, то устраивался придирчивый смотр, в ходе которого оставались, опять-таки, два лучших образца, а остальное безжалостно отсеивалось в обменный фонд или на продажу. Зато полноте подбора мог бы позавидовать любой музей. Вынималась из шкафа, к примеру, папка на букву «Б» — и начиналось пиршество глаз: Бакст, Бенуа (один, другой), Бестужев, Билибин, Боголюбов, Богомазов, Браз, Бруни (один, другой), Брюллов (один, другой, третий) и так до Бялыницкого-Бирули…

Вынималась из шкафа, к примеру, папка на букву «Б» — и начиналось пиршество глаз: Бакст, Бенуа (один, другой), Бестужев, Билибин, Боголюбов, Богомазов, Браз, Бруни (один, другой), Брюллов (один, другой, третий) и так до Бялыницкого-Бирули.

Хороши, уникальны были и поражающие воображение табакерки, расположенные в двух немаленьких горках: в одной — из серебра, золота и других металлов, в другой — из кости, рога, фарфора, фаянса, черепашьего панциря, дерева, перламутра, хрусталя и др. Помню, к примеру, тончайшей работы табакохранительницу на основе черепашьего панциря, изготовленную самим Даниелем Ходовецким, на крышке которой был изображен миниатюрный Фридрих Великий, принимающий парад…

На стенах, само собой, как это было принято у коллекционеров былых времен, висели «ковровым покрытием» картины русских мастеров, очень неплохие, ампирная мебель красного дерева гармонировала с ними, но это все же было не главное.

Вернусь в далекое и несладкое прошлое. Несмотря на изменение семейных обстоятельств и уплотнение, Игорь Васильевич продолжает учебу, причем в расширенном объеме: одновременно он поступает в Институт философии, литературы и истории, но не успевает окончить из-за его расформирования.

А вскоре началась война; в 1942 году, получив диплом Историко-архивного института, который к этому времени перешел в ведение ГАУ НКВД, он вместо того, чтобы занять должность старшего научного сотрудника издательского отдела Архивного управления, решил отправиться на фронт. Его направили в Особую мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) войск НКВД СССР. Рассказ об этом периоде жизни Игоря Васильевича звучит как легенда. Вскоре после мобилизации он оказывается в Курске, где ему поручают возглавить Отдел по борьбе с бандитизмом и детской безнадзорностью. В жизнь «архивного юноши» внезапно вторгается детектив: экстренные выезды по тревоге, погони, облавы, перестрелки. Он удостаивается боевых наград, в том числе редкой медали «За отвагу». Навсегда остаются в его характере презрение к опасности, молниеносная реакция, рисковость.

В конце войны, когда началась многотрудная эпопея спасения и возвращения культурных ценностей, вывезенных немцами из СССР, а также компенсаторная реституция за счет стороны агрессора, Качурин с его необыкновенно обширными и к тому же практическими познаниями был очень востребован. В конце жизни он имел чин полковника КГБ, а это для архивиста и искусствоведа — свидетельство немалых заслуг перед страной.

А после войны настают и вовсе необыкновенные времена. Внешне, по анкетным данным, все выглядит довольно буднично. В 1947 году Игорь Васильевич увольняется из Архивного управления и поступает старшим товароведом в Центральную книжную лавку писателей Литфонда СССР, что на Кузнецком мосту. Чуть позднее (1949−1956) возглавляет группы (сейчас бы сказали кооперативы) архивного обслуживания различных предприятий и организаций, помогая упорядочить их архивные залежи. Все это по-своему интересно, особенно работа в Лавке писателей, где он прошел прекрасную школу у большого знатока книги, букиниста Д.С. Айзенштадта. Но между тем в эти же годы происходит и нечто более интересное.

Как раз к концу войны известный политический деятель, старый большевик В.Д. Бонч-Бруевич, давно и мудро отошедший от большой политики и возглавлявший с 1933 года Гослитмузей, становится директором Музея истории религии и атеизма АН СССР в Ленинграде. Комплектовать новый музей, особенно такой необыкновенный, — дело нелегкое. Одним из ближайших помощников Бонч-Бруевича в этом становится И.В. Качурин.

После войны деятельность развернулась весьма значительная. По словам Игоря Васильевича, из разных концов страны он отправлял в Ленинград грузовики, груженные иконами, древними книгами, церковной утварью, попадавшими при разорении в местные музейные склады и в хранилища ведомств, причастных к разгрому церквей. Какие немыслимые ценности проходили через его руки! Сколько памятников истории и культуры удалось спасти от неизбежного уничтожения!

Какие немыслимые ценности проходили через его руки! Сколько памятников истории и культуры удалось спасти от неизбежного уничтожения!

Опыт, полученный им за время сотрудничества с Бонч-Бруевичем, был бесценен. Знакомство со страной, ее историей и культурой расширялось и углублялось.

В 1955-м не стало В.Д. Бонч-Бруевича. Закончился большой жизненный этап. К этому году Качурин стал уже не только признанным знатоком антикварной книги и русского искусства в целом. Определилась и область особого интереса: русская иллюстрированная книга и русский рисунок, собиранию которого он и посвящает свои стремления. В конце 1940-х годов в Москве открывается хорошо в свое время известный книжный магазин «Антиквар», расположенный в корпусе гостиницы «Метрополь». Здесь на втором этаже продавался книжный антиквариат, рисунки и гравюры. Бессменным главным консультантом магазина вплоть до последних дней своей жизни становится Игорь Васильевич. В памяти сотрудников и коллег он запечатлелся как человек исключительной порядочности.

А в 1956 году он занимает должность заведующего отделом комплектования научной библиотеки Академии архитектуры (впоследствии Госстроя СССР). Вновь пошла кочевая жизнь: поездки за книгами по старым, «религиозно-атеистическим», и новым маршрутам, поиск нужных книг в библиотеках, хранилищах, трофейных фондах. Случалось, работал сутками, не выходя из стен книгохранилища день и ночь, как это было в стенах библиотеки Н-ского монастыря.

Его бывший начальник по Мосбуккниге С.И. Новиков вспоминал: в те годы на всю Москву было лишь три человека, по-настоящему знавших старую книгу. Игорь Васильевич был одним из них (предполагаю, вторым был А.Г. Миронов, третьим, возможно, Л.А. Глезер). Изобилие на внутреннем рынке предметов старины тогда еще было потрясающим, но знатоки всегда были наперечет.

В те годы на всю Москву было лишь три человека, по-настоящему знавших старую книгу. Игорь Васильевич был одним из них (предполагаю, вторым был А.Г. Миронов, третьим, возможно, Л.А. Глезер).

Помимо библиотеки Госстроя и «Антиквара», Игорю Васильевичу приходилось исполнять обязанности эксперта и в других организациях. А коллекционеры бесчисленное количество раз обращались к нему за советом и помощью, всякий раз поражаясь его обширным познаниям и памяти. Примеров тому немало.

Вспоминает старейшина московских букинистов Л.А. Глезер. Один собиратель, намереваясь приобрести картину Бориса Григорьева, усомнился в ее подлинности и пришел к Игорю Васильевичу за советом. Надо сказать, что в нашем искусствоведении период первой четверти ХХ века в русской живописи даже сегодня исследован далеко не исчерпывающе, а в то время подобную атрибуцию провести было и вовсе сложно. Между тем еще до революции богач и меценат А.Е. Бурцев, скупавший картины у художников, подававших, на его взгляд, надежды, публиковал их в «Моем журнале для немногих», выходившем тиражом 100−150 экземпляров. Здесь же он давал и описание полотен. Зная об этом, Игорь Васильевич разыскал этот редчайший журнал у Л.А. Глезера, нашел в нем репродукцию искомого полотна и подтвердил авторство Григорьева.

Другой пример подобного «высшего пилотажа» атрибуции могу засвидетельствовать лично. Дело в том, что Качурин не просто превосходно знал русские иллюстрированные журналы и издания, но и помнил их содержание. Однажды известный московский коллекционер П.С. Романов приобрел на Смоленской набережной рисунок 1920-х годов, подписанный неизвестной ему монограммой. В ответ на телефонный запрос, а разговор происходил при мне, Игорь Васильевич молниеносно продиктовал исчерпывающую информацию: художник такой-то, рисунок опубликован в журнале «Лапоть» в таком-то году.

Неудивительно, что, располагая подобной эрудицией, он сумел составить не только одно из весьма значительных государственных книжных собраний, но и блистательное личное собрание русской графики, о котором еще в 1969 году академик А.А. Сидоров писал как о «первоклассной систематизированной коллекции старого рисунка».

Друзья, вспоминая Игоря Васильевича, в один голос говорят о редкой широте его души, о верности дружбе, готовности всегда прийти на выручку. Вот пример. Однажды — так случилось — С.А. Шустер оказался в городе Горьком «на мели»: нужны были деньги для покупки, приличная сумма, а их не было. Вечером он позвонил Качурину в Москву, рассказал о ситуации, после чего спокойно лег спать. В шесть часов утра в дверь номера постучали. На пороге стоял сильно продрогший, но довольный Игорь Васильевич, потребовавший немедленно «согрева» и закуски. За одну морозную ночь он, не достав билета ни на поезд, ни на самолет, отмахал на такси все немалое расстояние, только поменяв машину во Владимире. Не посчитавшись ни с временем, ни с трудностями пути, ни, само собой, с расходами, он приехал и выручил друга.

Приходилось мне слышать и другие рассказы о том, как он помогал друзьям в ситуациях, когда не у каждого хватило бы духу на это. В частности, когда один из видных московских коллекционеров, художник В.А. Мороз был осужден по «антисоветской» статье2, к которой были добавлены и другие, позволявшие провести полную конфискацию имущества за коммерческие инициативы и связанный с ними «буржуазный образ жизни», Качурин был одним из немногих, не бросивших товарища в беде и посильно помогавших ему в местах лишения свободы. Но и до ареста «он не раз выручал Владимира Алексеевича от уличной слежки КГБ, так называемой „наружки“ (хвоста), мог также в любой миг, придумав маршрут, сорваться с насиженной, ухоженной московской квартиры и унестись с Володей за 300−500 километров от Москвы по матушке-Руси: в Ростов Великий, Тверь или к крестьянской художнице в деревню Селиши». Кстати, по этой или по какой иной причине «на допросах в КГБ следователи особенно добивались от Мороза обвинительных свидетельств о Качурине. Не получили»