С.Б.: Для всех, кто приезжает в Петербург, для туриста из любой страны мира Эрмитаж, несомненно, — главная культурная достопримечательность, которую следует посетить в первую очередь. А кто для Вас, как для директора музея, является самым благодарным посетителем?

М.П.: Я считаю, что музеи существуют не для туристов. Это моя принципиальная позиция. И мне не нравится, что наша культура превратилась в нечто, ориентированное на туризм: «Давайте сделаем новый музей — приедут туристы». Более того, музей не является культурной достопримечательностью места. Это хранилище национальной памяти. И тем он интересен. Эрмитаж является своеобразной вехой в истории русской культуры и государственности. Этот образ работает на всех, а не только на туристов. Взрослый и ребенок, русский и китаец, студент и пенсионер — сюда приходят все, чтобы увидеть, как сочетаются русская история и мировой контекст. И наша цель — рассказать именно об этом.

Да, многие стремятся увидеть покои Екатерины Великой или знаменитые часы «Павлин». Но мы должны приучить воспринимать богатства Эрмитажа на гораздо более сложном уровне. Это нормальный музейный подход. Во всем мире он, к сожалению, стал уступать модной теме туристической привлекательности. Песни, пляски, развлечения... Знаете, так удобнее всего для отчетности ленивых сотрудников, а также для искусственного интеллекта. Тот оценит вам все в цифрах: сколько мероприятий провели, сколько публики собрали. Но задача музейных коллективов, я считаю, — сделать привлекательными и увлекательными знания, которые несет музей. Выходя от нас, посетитель должен уметь сделать выводы об истории и о культуре, понять большие смыслы.

Выходя от нас, посетитель должен уметь сделать выводы об истории и о культуре, понять большие смыслы.

Другая наша задача — воспитание хорошего вкуса. Будучи музеем универсальным, Эрмитаж позволяет получить удовольствие от разнообразия искусства. Период глобализма как-то сместил эти акценты. Но сейчас ему на смену пришел период культурных суверенитетов. Однако нужно понимать, что при всей важности культурного суверенитета, любое искусство является частью мировой культуры. А миссия воспитания людей любознательных и готовых к здоровому восприятию чужого — это самая важная вещь на свете, и в культуре, и в политике.

Миссия воспитания людей любознательных и готовых к здоровому восприятию чужого — это самая важная вещь на свете, и в культуре, и в политике.

С.Б.: В качестве одного из важнейших итогов 2025 года Вы называли Национальную программу развития музеев до 2030 года, которая была представлена президенту Союзом музеев России. Что для Вас является критерием успеха музея? Какие стратегические задачи по развитию Эрмитажа и других российских музеев Вы видите на сегодняшний день?

М.П.: В данный момент мы обсуждаем эти критерии. Одно время многими был любим критерий посещаемости: чем больше, тем лучше. Наконец все поняли, что это вредный показатель. По существу, культура гибнет во всем мире от «затаптывания» музеев людьми. В Эрмитаже про эту проблему давно говорили. И вроде мы всех уже убедили, что число посетителей не главный критерий успеха нашей работы. Мы ввели сеансы для посещения. Туристы отделены от других категорий: мы стараемся принимать их утром и вечером. Также мы пытаемся формировать новую категорию посетителя, сделать для него пребывание в Эрмитаже удобным.

Вообще, музей должен быть комфортным для посетителей, сотрудников и экспонатов. Посещаемость, конечно, следует учитывать и анализировать, но изначально она должна определяться разумными возможностями музея. Например, в Эрмитаже, согласно данным пожарной службы, одновременно может находиться не более семи с половиной тысяч человек. В Главном штабе допускается еще тысячи три. Вот на эти цифры мы ориентируемся во всем, начиная с гардероба. Еще один немаловажный критерий — доходность. Однако и здесь должны быть границы, потому что есть такие способы заработка, которые музеям никак не подходят.

С.Б.: Как определить, какие критерии доходности подходят музеям, а какие нет?

М.П.: Появился красивый термин «креативная индустрия», который на самом деле означает монетизацию культуры. Но я убежден, что при описании критериев оценки доходности музеев должен преобладать не экономический язык, а гуманитарный. Нужен более тонкий подход, который соответствует общей политике музея. Нельзя все мерить одной меркой «прибыльно — неприбыльно». Вот вам свежий пример. Мы сейчас рассматриваем предложение об использовании изображений картин, хранящихся в Эрмитаже, на конфетных обертках. Скажем, с детскими сюжетами все ясно. А как быть с портретом Екатерины Второй на фантике? Сложный вопрос. Но его нужно как-то решать.

С.Б.: Какой критерий успешности работы Эрмитажа сегодня для Вас наиболее важен?

М.П.: Сколько посетителей приняты нами бесплатно. Это критерий успеха. Почему? Потому что в нашей стране не существует полноценной государственной системы, которая компенсировала бы из бюджета все расходы на льготную категорию граждан. Музей может принять бесплатно или с существенной скидкой ровно столько людей, за сколько он сам может заплатить. Каждый бесплатный «вход» — это деньги, вынутые из кармана учреждения. Поэтому в Эрмитаже мы ежемесячно решаем, сможет музей ввести новую категорию льготников или нет.

Вообще, проблема формирования критериев успешности — одна из самых актуальных для музейного сообщества. По этому поводу в марте планируется специальный круглый стол. Мы должны выработать эти критерии и потом предложить Министерству культуры РФ. Нюансов много. К примеру, главный комплекс Эрмитажа принимает столько, сколько может: это три с половиной миллиона человек в год. Пространства Главного штаба позволяют принять еще миллиона два. Но в критерий посещаемости Эрмитажа не входят его мощные горизонтальные связи, это наши «спутники» в России и за рубежом. Мы учитываем, сколько туда приходит посетителей. Но в нашу отчетность Министерству это не входит, потому что она цифровая: сколько показал турникет. Еще примерно два миллиона человек приходят на выставки в наших центрах. То есть, на самом деле получается пять с половиной миллионов посетителей. Как это вписать в критерий? Так что сейчас ведется большая работа вместе с Экспертным советом при Правительстве Российской Федерации, в который я вхожу. В итоге это должна быть позиция, согласованная как музейным сообществом, так и учредителем.

Проблема формирования критериев успешности — одна из самых актуальных для музейного сообщества.

С.Б.: Михаил Борисович, позвольте задать немного провокационный вопрос? Вы знаете в лицо каждого своего сотрудника? Сколько их сейчас трудится в музее?

М.П.: Провокация удалась. И она из разряда хороших. Сейчас поясню, почему. В нашем музее работает примерно две с половиной тысячи человек. Раньше я утверждал, что, конечно, каждого знаю в лицо. Сейчас же с удовольствием говорю, что нет, со всеми не знаком. В декабре у нас проходило собрание коллектива, где я традиционно подводил итоги года. Так вот оказалось, что из трехсот человек, сидящих в зале, каждого третьего я лично не знаю. Речь идет о молодых сотрудниках, пришедших к нам работать недавно. Это важный показатель, который лучше любой справки из отдела кадров показывает, что коллектив все время обновляется и кадрового голода мы не испытываем. Хотя надо признать, что работа у нас тяжелая и не все выдерживают ритм и требования.

С.Б.: Вы остро чувствуете разницу поколений?

М.П.: Не думаю, что есть какая-то особая разница. Вне зависимости от возраста наша работа требует полной отдачи. Эрмитаж — для всех нас второй дом. Если такого ощущения по каким-то причинам не возникает, то люди со временем сами от нас уходят. Вообще, Эрмитаж все делает сам. Нужно только прислушаться. А если не слышно, он подскажет. Ему двести пятьдесят лет, он умнее нас. Саморегулирующийся организм. Большой. Универсальный. Со своими традициями. Тут все живет практически по законам природы.

Эрмитаж — для всех нас второй дом.

С.Б.: И все же новые информационные технологии, которые внедряются повсюду, в том числе в музеях, не могут не выделять молодых людей, которые «родились со смартфоном в руках»?

М.П.: На самом деле взаимодействовать с сотрудниками надо также, как с посетителями: четко понимая, что они разные. Одни хорошо обращаются с айфонами и айпадами, другие могут прекрасно рассказать про Эрмитаж в социальных сетях, третьи готовы прочитать отличную новую лекцию. Поэтому идет постоянное общение друг с другом, а опыт нарабатывается в процессе совместного труда.

С.Б.: Эрмитаж постоянно ведет огромную реставрационную работу. Какие проекты в этой области Вы считаете сейчас наиболее приоритетными и сложными?

М.П.: Сейчас, когда мы не делаем громадных выставок на вывоз, у нас есть свободное время для серьезной научной реставрации. Это важный многолетний труд. Все чаще мы проводим выставки, позволяющие публике по-новому увидеть шедевры после сложной реставрации. Последняя такая история связана с «Жертвоприношением Авраама» Рембрандта: четыре года шла реставрация, получен потрясающий результат. Мы непременно учитываем не только то, что сделал художник, его представление о том, как это произведение будет восприниматься спустя столетия, но и труд предыдущих реставраторов. На подходе у нас суперсенсация — «Святой Себастьян» Тициана. Художник писал картину сам, желая защитить себя и сына, так как считалось, что этот святой спасает от чумы. Не спас. Но вещь получилась очень экспрессивная. Нашим реставраторам удалось вникнуть в психологию работы Тициана. И еще одна потрясающая картина сейчас в работе — «Вакх» Рубенса. Шедевры мирового уровня.

Четыре года шла реставрация, получен потрясающий результат. Мы непременно учитываем не только то, что сделал художник, его представление о том, как это произведение будет восприниматься спустя столетия, но и труд предыдущих реставраторов.

С.Б.: Список меценатов и благотворителей Эрмитажа, безусловно, внушителен. В него входят практически все крупные компании. Известные общественные деятели участвуют в программах поддержки разных проектов музея. А как происходит отбор благотворителей? Полагаю, не с каждым музей готов работать? Как же попасть в когорту меценатов?

М.П.: Сначала приведу цифры: средства меценатов составляют примерно десять процентов нашего бюджета, государство сегодня обеспечивает шестьдесят процентов, остальное мы зарабатываем сами. До пандемии 60 процентов денежных средств мы зарабатывали сами, остальное нам давало государство.

С.Б.: Не очень большая доля поступлений от спонсоров, прямо скажем.

М.П.: Согласен. Но мы очень аккуратны в этом вопросе. Стараемся, чтобы дополнительные частные деньги поступали от очень проверенных людей и шли на то дело, которое для всех очень важно и интересно. Наши меценаты — это те, кто действительно прикипел к Эрмитажу. Это любовь и интерес к музейной жизни. О бизнес-проектах речи, как правило, не идет. Что касается критериев отбора потенциальных партнеров, они есть. Очень важен опыт взаимодействия с культурными институциями. Первым председателем Попечительского совета Эрмитажа стал и остается по сей день Владимир Олегович Потанин. Он сразу заявил о себе как человек, с одной стороны, увлеченный развитием музейной жизни, применением новых технологий, а с другой стороны, совершенно не увлеченный тем, чтобы вмешиваться и определять, как музеям жить. Такой подход очень ценен. В результате появилась целая система внебюджетной поддержки Эрмитажа.

Ну, а лучшие меценаты — это, конечно, художники, которые передают в дар свои работы. «Красный вагон» Кабакова стоит миллионы.

Лучшие меценаты — это, конечно, художники, которые передают в дар свои работы.

С.Б.: На странице Эрмитажа в социальных сетях есть замечательная рубрика-календарь, где ежедневно публикуются различные интересные факты из жизни музея столетней давности. Давайте представим, что эта рубрика просуществует еще сто лет. Какие современные события в нее однозначно попадут?

М.П.: Этот оригинальный календарь мне подарили на день рождения. Вот он, на столе. Сегодня я его еще не переворачивал. Давайте вместе посмотрим. «Двадцать восьмое января 1932 года. Государственный Эрмитаж обратился в Сектор собаководства с просьбой перерегистрировать служебных собак музея и выдать карточку на право провоза их в трамвае». Замечательная история. В то время собаки регулярно ходили по первому этажу Эрмитажа. Сейчас у нас служат собаки Росгвардии. Они вместе с патрулем обходят здания по улице. Мы их хорошо знаем и любим. Что же касается выбора событий, то в этом календаре он рандомный, авторский. Поэтому совершенно невозможно определить, что войдет в него через сто лет. К примеру, наше с Вами интервью войдет или нет? Или, может быть, войдет тот факт, что мы утвердили новый удобный шрифт для мобильной версии? Посмотрим. Гадать бессмысленно.

С.Б.: Попробую все же перефразировать вопрос: что бы Вы хотели, чтобы осталось в истории?

М.П.: Думаю, все, что мы делаем, достойно того, чтобы запомнилось и осталось. Я хотел бы, чтобы в истории нашего музея остались события, которые связывают разные эпохи и отражают дух Эрмитажа.

С.Б.: Какую эпоху Вы бы выбрали, если бы вдруг довелось пожить в другом времени?

М.П.: Честно говоря, мне лично никакого другого времени не надо. Мне нравится нынешнее. Я думаю, что мы, мое поколение, достойно справляемся с задачами, которые касаются Эрмитажа. В другие времена, возможно, мы не смогли бы сделать столько, сколько за последние тридцать лет. Именно в этот интереснейший исторический период Эрмитаж вернул себе глобальную роль музея. Во многих направлениях мы были первооткрывателями. Нас справедливо считали лидерами. Когда директор Британского музея в интервью «Нью-Йорк Таймс» называет меня лучшим директором, это не значит, что так оно и есть, но это точно значит, что Эрмитаж — лучший музей в мире. И это признавалось всеми и повсюду. Мы вправе этим гордиться, поскольку сумели преодолеть много разных кризисов. Теперь перед нами стоят новые вызовы.

Эрмитаж — лучший музей в мире. И это признавалось всеми и повсюду. Мы вправе этим гордиться, поскольку сумели преодолеть много разных кризисов. Теперь перед нами стоят новые вызовы.

С.Б.: Каким Вам видится Эрмитаж через десять-двадцать лет? Какие новые, возможно, неожиданные направления деятельности возникнут?

М.П.: Предлагаете пофантазировать? Это непросто. Сегодня мы должны заложить основу того, что хотим получить завтра. А мы хотим, чтобы Эрмитаж не менялся, чтобы он сохранил исторический дух, который сходу трудно и описать. Это дух Эрмитажа Екатерины Великой, императоров Александра Первого и Николая Первого. Это и время Николая Второго. Мы сейчас только начинаем осознавать, в какой степени Эрмитаж был значимой частью Серебряного века, когда здесь работали Александр Бенуа, Константин Сомов и другие. И этот дух, атмосферу разных времен надо сберечь. Но для того чтобы это жило, музею надо быть самым современным. Потому мы системно занимаемся технологическим развитием. Не стесняемся экспериментировать. Все время что-то придумываем. На любую инициативу у меня всегда есть ответ в виде вопроса «Почему бы нет?». А дальше пробуем.

С.Б.: Михаил Борисович, если говорить о выставочной политике, кто определяет экспозиционный план и как выдерживается баланс между блокбастерными, как сейчас модно говорить, выставками и камерными, с ярко выраженным научным интересом?

На любую инициативу у меня всегда есть ответ в виде вопроса «Почему бы нет?».

М.П.: Блокбастеров мы не делаем в принципе. Но выставки, привлекательные для широкой публики, входят в музейное планирование, которым занимаются отделы и выставочная комиссия. Я, как директор, вправе все это корректировать, исходя из общего видения. Например, сегодня стратегически важно максимально увеличить количество выставок в Главном штабе, потому что там очень хорошие пространства. Часть публики приходит не в музей, а именно на выставки, их и нужно привлекать в Главный штаб.

Общая стратегия организации выставок, конечно, существует. Ее, может быть, не все сотрудники знают, но я, разумеется, знаю. Важной для нас является традиционная история России с имперским уклоном. Ведь мы Императорский Эрмитаж. За что нас не любили в советское время и стали не любить сегодня: наш музей в некоторых других странах считается проводником российской имперской политики.

Другая категория выставок — это диалог культур, влияние культуры на объединение людей. Третья категория — это, условно говоря, гурманские выставки, демонстрация одного шедевра. Раньше мы возили по одному шедевру со всего мира. Сейчас это сложнее, но регулярно из реставрации выходит либо великая вещь, совершенно по-новому выглядящая, либо работы, авторство которых всегда было под вопросом, но после расчистки получающих имя и славу, становящихся важными предметами эрмитажной экспозиции.

Если же говорить совсем начистоту, то вообще-то выставка не главное, чем должен заниматься большой музей. Наше главное занятие — это постоянная экспозиция, которая должна расширяться, обновляться и иметь свой иерархический склад. Сами выставки должны быть очень тесно увязаны с постоянной экспозицией, поэтому у нас на них нет даже отдельного входа и своих билетов. Как я говорил, выставки мы делаем залпами — на всякий вкус, на всякую потребность разных сегментов посетителей.

С.Б.: Насколько Эрмитажу интересны частные коллекции?

М.П.: Я считаю, что с коллекционерами мы хорошо взаимодействуем, понимая то, что художественный рынок и музей — разные миры. Скоро на научном совете РАН «История мировой культуры» мы будем обсуждать тему важности коллекционирования в современном мире. Россия за последние тридцать лет пережила бум частного коллекционирования, в стране появились потрясающие, совершенно необыкновенные коллекции.

С.Б.: Что сегодня в первую очередь интересует Эрмитаж? Вспомните, пожалуйста, поразившие Вас приобретения или дары из частных собраний.

М.П.: Наиболее интересные и масштабные дары — это современное искусство. Есть блестящая коллекция Кабаковых, подаренная Эрмитажу, есть несколько залов Пригова, есть «Комната Жака Липшица» в Главном штабе. Это дар из США, от Фонда Жака и Юллы Липшиц. Есть работы американского видеохудожника Билла Виолы. Сейчас он — звезда выставки портретов. Таким образом, XX век довольно неплохо представлен, учитывая, что главные вещи этого периода — «Танец» Матисса и «Черный квадрат» Малевича — у нас давно есть. Недавно приобрели у семьи российского коллекционера коллекцию деревянных скульптур эпохи Возрождения, включая резные алтари. В Эрмитаже только две-три такие вещи, а теперь есть целая и совершенно удивительная коллекция. Одним словом, восполняем лакуны.

С.Б.: Как Эрмитаж определяет векторы международного сотрудничества на фоне современной геополитической напряженности? Как изменились приоритеты и форматы взаимодействия, которые вы сейчас активно развиваете?

М.П.: Эрмитаж всегда ориентировался на весь мир. Мой отец Борис Борисович Пиотровский был специалистом по Древнему Востоку. Я — арабист. Уже как директор Эрмитажа принимал участие в создании Лувра в Абу-Даби. Наш Отдел Востока — это нечто уникальное. Мы ведь и стали универсальным музеем, когда в 1920-е годы появился Отдел Востока и в 1941-м был создан Отдел истории русской культуры. Поэтому традиционные связи со странами Ближнего Востока, Юго-Восточной Азии были и остаются. Сейчас мы подписали соглашение о создании Эрмитажного центра в Омане. У нас очень большой опыт, накопленный уже в новой России, исследования Аравийского полуострова. Появится абсолютно мультимедийный центр в Южной Корее, где зритель лучше всех подготовлен к восприятию цифровых проектов. Своими выставками мы помогаем нашей стране ориентироваться на Восток. Одна из наших замечательных выставок, которая прошла в нескольких центрах, а сейчас идет в центре «Эрмитаж — Сибирь» в Омске, называется «Пять символов счастья. Благопожелания в китайском искусстве». Есть предварительная договоренность об открытии большой выставки современного искусства Индии. С Китаем будут две мощные обменные выставки.

Должен сказать, что хотя западным коллегам запрещены с нами связи, мы продолжаем некое «соревнование» уже на Востоке. Там наши коллеги тоже довольно активно присутствуют, вслед за нами создали систему «спутников». Мир огромен, и даже великая Россия — только его часть. Этому пониманию на самом деле и учит Эрмитаж. Мы пытаемся прививать чувство гордости за собственную культуру, но не гордыни.

Мы пытаемся прививать чувство гордости за собственную культуру.

С.Б.: Михаил Борисович, напоследок, если позволите, задам пару личных вопросов. Есть что-то, что Вас вдохновляет, помимо работы, дает силы идти дальше?

М.П.: Во-первых, семья. Это самое главное. Мое хобби — директор Эрмитажа, потому что по профессии я арабист. Этой профессией я все время занимаюсь, читаю лекции, руковожу Восточным факультетом Санкт-Петербургского государственного университета. Убежден, что директор Эрмитажа должен быть работающим ученым. Такова традиция. В этом смысле я счастлив. Надо сказать, что почти у каждого эрмитажника происходит очень сильное слияние личной жизни и профессии. Но так должно быть. Так достигается успех.

С.Б.: Вы сами что-то коллекционируете? Или все-таки понятия «музейный работник» и «коллекционер» не вполне совместимы?

М.П.: По-настоящему я не могу считать себя коллекционером. Но у меня есть разные чудные вещи. Например, несколько икон Иоанна Дамаскина, великого святого, араба и при этом главы христианской общины в Халифате. Он написал великий трактат, посвященный иконам. У меня есть кое-какие старинные монеты, которые служат для работы. Когда я пишу про Александра Македонского, держу в руках монету его периода. Когда пишу про Халифат, беру монету Харун-ар-Рашида. Но коллекцией я бы это не назвал...

Сам музей, по существу дела, — большой коллекционер. Дух собирательства для него очень важен...

На самом деле Ваш вопрос непростой. Считается, что сотрудник музея не должен быть коллекционером. Дело не в том, что он может что-нибудь украсть из музея. Идея такова, что если коллекционер, работающий в музее, будет выбирать между покупкой для музея или для себя, то у него возникнет конфликт интересов. При этом, однако, немалое количество сотрудников Эрмитажа были великими коллекционерами, есть замечательные директора музеев — страстные собиратели. Поэтому тут не все однозначно. Сам музей, по существу дела, — большой коллекционер. Дух собирательства для него очень важен...