О памяти человека обычно начинают говорить тогда, когда он уходит от нас. Но в действительности не смерть — начало этой памяти: мы живем, окруженные памятью о себе, мы ее вырабатываем. Эта прижизненная память называется «доброе имя» и значит для современников так много, что они вряд ли могут отдать себе в этом отчет. С особенной силой это относится к Сергею Сергеевичу Аверинцеву. Память о его присутствии составляла важнейшую часть нашей жизни уже долгие, долгие годы. Я говорю «нашей», оставляя за читателем право присоединиться или нет к этому «мы». Ожидание новых работ Аверинцева, его новых высказываний, его точного и открытого слова, обеспеченного, как, я думаю, ни у кого из тех, кто говорит у нас публично. Обеспеченного добросовестным широчайшим знанием, сердечным опытом, умственным трудом, верностью (это любимое слово Аверинцева) — верностью чему? Заданию человека, которое он хорошо понимал: он знал, что за это отдают жизнь:

За гремучую доблесть минувших веков,
За высокое племя людей.

Этого слова мы больше не услышим. В отсутствии Аверинцева начинается другая жизнь. Для меня, во всяком случае, это так. Нужно признать, что отчасти эта другая жизнь уже началась — лет десять тому назад, с его удалением из наших долгот. Но как отчасти! Вена, что ни говори, расположена на этом свете.

Память о том, что есть Аверинцев, что мы с ним участвуем в одной жизни, эта память утешала и ободряла: здесь, сейчас, при нас продолжается праздник мысли, и, стало быть, в нашем отечестве и в мире не все пропало. Эта память возвращала вещам их истинную меру: «Безумие!» «Безумцы!» — говорил не то чтобы гневно, скорее изумленно, глядя на окружающую суету, на готовность коллег и знакомых влипнуть во что угодно ради мгновенной выгоды или пресловутой «необходимости» (что, дескать, поделаешь, «так нужно»). Эта память внушала надежду на то, что все, что ты сделаешь стоящего, будет замечено и понято (как замечательно сказала об этом Н.В. Брагинская: «умер великий русский читатель») — и все безответственное не пройдет незамеченным. Да, это тоже надежда: надежда на то, что кому-то важно, чтобы ты не утратил своего достоинства. Без такого страха обидеть кого-то собственной глупостью или низостью наступает самое тяжелое одиночество.

Память Аверинцева — память (повторяя легендарные слова Императора Николая I о Пушкине) «умнейшего человека в России». Память об уме здравом, ничем не искаженном, дружественном бытию, сердечном (бессердечность, «безутробие» и глупость — синонимы в библейском языке), веселом (игра, веселость, входит в образ Софии Премудрости Божией, как он часто напоминал) и поэтичном (он хорошо помнил, что в своем начале, в своей псалмической простоте богословие — не дискурсивно изложенная доктрина, а поэзия). Память об уме, которому открыты широчайшие перспективы человеческой культуры и то, что ею движет: образ человека мыслящего, человека действующего, «человека словесного» — человека, которого любит Бог.

Это память о возможности свободы в самых несвободных условиях. Это, наконец, память о памяти. Конечно, сразу же вспоминается знаменитая фантастическая память самого Сергея Сергеевича, который часами мог читать наизусть стихи — по-русски, по-немецки, по-французски, по-гречески... Однажды я спросила его об одном слове из Акафиста Богородице, о первом его слове — «взбранная». Мы ехали в такси, и, быстро ответив мне о «взбранной», Сергей Сергеевич стал читать весь Акафист по-гречески — и кончил только потому, что шофер сказал: приехали. Но я имею в виду не только эту профессиональную память словесника. Я думаю о той памяти, которая лежит в основании и ума, и сердца, о той, которую древний русский книжник, Иларион Киевский, в похвале князю Владимиру назвал «памятью будущей жизни» («откуду испи памяти будущия жизни сладкую чашу?»), памятью того, что

до небес — милость Твоя,
до облаков — верность Твоя
(Пс. 56/57 в переводе С. Аверинцева).

Голос, звучавший во всем, что он писал (будь это академический этюд, или газетное интервью, или частное письмо), всегда нес в себе эту радостную память, и она обладала пробуждающей силой, она выкликала читателя из его уныния и разброда. В его взгляде всегда была странная веселость, озорной и заговорщицкий огонь. Он любил эту тему — тайного союза, связывающего живых и древних, человеческого заговора против небытия, которое умеет рядиться в самые разные одежды: и той свирепой идеологической власти, которой мы нахлебались вдоволь, и «либерального» беспредела.

Библейская Премудрость — Художница, которая веселясь устраивает мироздание, была его главной темой. Она и соединяла своих «верных» в этот невидимый союз.

Память Аверинцева, о которой можно думать и думать, и это не перестанет приносить новую радость, память, о которой я попыталась здесь сказать только самые первые слова, — эта память вырабатывалась его трудами. Труды Аверинцева по античной, византийской, греческой и сирийской словесности, по библеистике, по русской, немецкой, французской поэзии XIX-XX веков, его философские и богословские очерки принадлежат не только русской, но мировой культуре: они с благодарностью приняты ею. Мне много раз приходилось быть свидетелем того, каким почтением пользуется их автор во всей культурной ойкумене: к его голосу с почтением прислушивались коллеги-классики, богословы, библеисты, гебраисты, слависты в Западной и Восточной Европе (особенно славянской). Он был почтен многими званиями и премиями и — что, вероятно, еще большая честь, какой не могут обеспечить никакие «технологии успеха», — дружбой самых значительных людей нашего времени, среди которых Иоанн Павел II. На мировых форумах его голос звучал как голос русской культуры. В России он — своими переводами с латыни и новых европейских языков — давал услышать голос духовной традиции христианского Запада. Пушкин в шутку называл себя министром иностранных дел на русском Парнасе. Аверинцев исполнял ту же должность, и не только на русском Парнасе, но, осмелюсь сказать, и на русской Фиваиде.

Аверинцев создал новый жанр гуманитарного творчества — точнее, он сам и был этим новым жанром, которому нет названия в наличной номенклатуре «специальностей». Эта внесхемность порой смущала его самого. Как-то в Риме, в гостях у кардинала Ратцингера, все приглашенные должны были представляться, называя свой род деятельности. Наш молодой спутник N уверенно рекомендовал себя: «Специалист по сирийской агиографии». Мне помогли, представив меня «поэтом». Аверинцев смущенно говорил что-то «вообще» — и потом огорченно сказал: «Счастливый N! знает, кто он такой. А я... как назвать то, чем я занимаюсь?» И в самом деле: как? Может быть, мы остановимся на дорогом Сергею Сергеевичу слове филология: любовь к слову, дружба со словом, словом человеческим и словом священным. Филология, которую Аверинцев определил так: служба понимания.

Закончить это прощальное слово я хочу стихами, посвященными Сергею Сергеевичу: он был не только адресатом, но и «великим читателем» этих строк.

ЗЕМЛЯ

Сергею Аверинцеву

Когда на востоке вот-вот загорится глубина ночная,
земля начинает светиться, возвращая
избыток дареного, нежного, уже не нужного света.
То, что всему отвечает, тому нет ответа.
И кто тебе ответит в этой юдоли,
простое величье души? величие поля,
которое ни перед набегом, ни перед плугом
не подумает защищать себя: друг за другом
все они,
кто обирает, кто топчет, кто вонзает
лемех в грудь,
как сновиденье за сновиденьем, исчезают
где-нибудь вдали, в океане, где все, как птицы, схожи.
И земля не глядя видит и говорит:
— Прости ему, Боже! -
каждому вслед.
Так, я помню, свечку прилаживает к пальцам
прислужница в Пещерах
каждому, кто спускается к старцам,
как ребенку малому, который уходит в страшное место,
где слава Божья -
и горе тому, чья жизнь — не невеста -
где слышно, как небо дышит и почему оно дышит.
— Спаси тебя Бог! — говорит она вслед тому, кто ее не слышит.
...Может быть, умереть — это встать наконец на колени?
И я, которая буду землей, на землю гляжу в изумленье.
Чистота чище первой чистоты! из области ожесточенья
я спрашиваю о причине заступничества и прощенья.
Я спрашиваю: неужели ты, безумная, рада
тысячелетиями глотать обиду и раздавать награды?
Почему они тебе милы, или чем угодили?
— Потому что я есть, — она отвечает. -
Потому что все мы были.