Конец 1910-х — начало 1920-х годов — один из самых интересных и наименее исследованных периодов жизни и творчества Бориса Андреевича Пильняка (наст. фамилия Вогау). Как из начинающего в 1915 году прозаика Пильняк превратился к 1922 году в известного писателя нового времени и нового поколения, во многом определившего дальнейшее развитие русской литературы?

Свое желание стать литератором Пильняк определил довольно рано: «Хочется начать в этом году выступать на литературном поприще — пора уж! — записывает он в новогодние дни 1911 года. — Выйдет ли из меня писатель? Дай-то бог! (я не верю в Бога-Саваофа, бог — Природа, вечный двигатель).

Что ж дал мне — 10 год? много работал, много прочел, в этом году была напечатана моя I вещь¹... Стало понятно все окружающее, и это все — скучно... разочаровался...»²

О его намерениях свидетельствуют и сохранившиеся многочисленные юношеские письма Пильняка.

«Я хотел вас поучить писать мне письма, — пишет он родителям осенью 1912 года. — Видите ли, от писем ваших, столь хороших и любящих, остается, все-таки, не столько впечатлений чем, если бы вы писали — так:

1) Погода сегодня? Как действует на каждого в отдельности? Что по поводу погоды сказал дядя Андрей (и как он вообще?)?
2) Что сегодня было за обедом? Как начался день, что делали за чаем, с чем был чай? Сколько сейчас часов, в этот момент, когда ты пишешь письмо? Что делают все остальные?
3) Какое у вас сегодня настроение? Как самочувствие отца, его желудок?
Сейчас после — обеда? Ты сидишь — в какой комнате, чем занимаешься, скажем, чтением, вышиванием? Что видно через окно? Что делают [нрзб] на дворе?
4) Насчет чего был сегодня разговор? Передайте его, придерживаясь слов:

Вот — такие письма меня совсем удовлетворят!
Я не шучу!
И — как можно больше подробностей, мелочей! По ним мне легче восстановить целиком всю картину вашего житья-бытья!»

Именно такими предстают письма, рассказы и дневниковые записи Пильняка этого периода — подробными, красочными, передающими настроение.

«Я не знаю, шаблонен ли я, — пишет он в письме 1912 года сестре Нине, — но я знаю, что всегда стремился от всего обыкновенного и шаблонного».

В 1913 году он заканчивает гимназию в Нижнем Ногороде, через год поступает в Московский коммерческий институт на экономическое отделение, мечется между Москвой и Коломной, где живут его родители (отец писателя — А.А. Вогау — был земским ветеринарным врачом), и постоянно думает о литературе и карьере писателя...

В 1915 году юношеские пробы пера превратились в рассказы подающего надежды и заинтересовавшего издателей начинающего автора, «когда были приняты и появились вещи (часть которых вошла в сборники, как, например, рассказ о птицах) в журнале В.С.Миролюбова³, в «Русской мысли», в «Жатве», «Сполохах» и пр. толстых журналах и альманахах»⁴.

Этот год стал тем этапом, когда Пильняк ощутил «твердую почву» под ногами и смело вошел в литературную жизнь. 12 февраля 1915 года он пишет в дневнике, что в его жизни произошли перемены, что он перебрался из Москвы в Коломну: «Весь февраль, и урывками январь, декабрь, ноябрь — писал — с радостью и с жаждой писать. Не увлекаюсь, не влюбляюсь. Мечтаю жениться. Да вообще все, о чем мечтаю, будет в рассказах». Письма Пильняка этого периода редакторам, друзьям-писателям и другим адресатам, одновременно деловые и дружеские, по-писательски динамичные и красочные, передают и дух времени, и бодрое состояние духа уверенного в себе молодого писателя. «Пишу — много. И удачно. Приедете — зачитаю до смерти» — постоянно встречается в его письмах. Литературный подъем этого периода у Пильняка подобен взрыву, в записных книжках этого года появляются записи новых тем, легко узнаваемых в произведениях более зрелого периода⁵. В конце апреля-начале мая 1915 года в дневнике появляется первое упоминание его псевдонима: «Между прочим, теперь я не Бор. Вогау, а — Бор. Пильняк»⁶.

Он был впечатлительным и влюбчивым молодым человеком, на всю жизнь сохранившим зародившуюся в юности мечту о «чистой девушке»«, вокруг которой и вращалась бы жизнь; «<...> ведь я все время мечтаю полюбить и жениться <...> влю... влюбиться, полюбить. По-настоящему», — записывает он весной 1915 года.

И вскоре у Пильняка появляется невеста — поэтесса Надежда Александровна Павлович (1895–1980), с которой он живет в Коломне отдельно от родителей. Она была принята в доме родителей жениха и ждала ребенка. В письмах этого периода встречаются многочисленные упоминания и приписки Н.Павлович⁷. «Ну, конечно, я никогда не забуду, как у меня живет Наденька Александровна Павлович. Это так. Но вот с осени будет издаваться журнал, где она примет близкое участие», — записывает в дневнике Пильняк в первомайские дни 1915 года. Приглашая в Коломну своего приятеля редактора А.М. Чернышева⁸, 29 мая 1915 года он пишет: «У нас здесь — река, Екатерининская усадьба, парк, пруды, совы, кукушки, соловьи, рыбы, грибы, цветы... приезжайте, если это устраивает Вас. Я буду очень рад, буду водить и показывать Вам местные красоты. Н[адежда] Ал[ександровна] будет читать стихи и бранить меня: она очень строга ко мне. Будет весьма «пейзанно», просто, солнечно и — хорошо» (С.22). Судя по письмам к друзьям, у Пильняка «серьезные намерения» (например: «Женюсь на Павлович. Благословляете?» С.29). В июле они вместе отправляются по Волге в Саратов. Однако их отношения складывались непросто и осенью того же года они расстались⁹. Пильняк тяжело переживал разрыв. К этому периоду, после юношеских сумбурных лет поиска и вопрошений он довольно точно определял свое будущее, смысл жизни и ее ценности, которые сводились к крепкой семье с любимой женщиной и детьми и занятиям литературным трудом. В письме А.А. Альвингу с Пильнянки 2 октября 1915 года он писал о том, что «в сумерки буду сидеть у камина и мечтать о том времени, когда у меня будет 100-пудовое имя, жена, дети, и свой замок a la Пильнянка»¹⁰ (С.34).

Ждать Пильняку пришлось недолго. В 1917 году он женится на М.А. Соколовой, земском враче: «Я — женился, окончательно, серьезно, при помощи церковного участка, на некоей врачице (земской!) Марии Алексеевне Соколовой (которая в данный момент — на обходе в своей больнице), женщине рассудительной (литературу — никакую — не признает), строгой (бранит меня и не особенно охотно позволяет ухаживать за всеми прочими женщинами, кроме нее) и правильной жизни»¹¹ (С.44).

Вот как Пильняк описывает это событие родителям и сестре:

«Коломна, 2-го июля 1917.

Дорогие мои мамынька, папынька и Нина!
30-го числа было, в страшную грозу, с громом и градом, на погосте Старки, что около Черкизова, мое венчание, после которого Марийка стала Вогау, но не Соколовой. Коснувшись дождей, я вообще должен сказать, что они у нас часты, часты ночные грозы, хотя дни все же жарки, и я хожу босиком и в белых штанах.

Вас мы ждем. Свадьба, хлопоты — все это ужасно скучно и неприятно. Но с Марийкой мы ругались редко, живем в любви и в дружбе: она в Нининой комнате, а я в твоей, мама, в которой ничего не тронул: сплю на твоей кровати, бодрствую на диванчике, пишу на круглом столике.

В Коломне — тихо, покойно, и настроение — в смысле российских урядиц — бодрое. Выборы прошли. Большинство от с.-р., затем ка-де. Большевиков — всего два человечка. Эс.-эры — народ хороший у нас в Коломне; ни одного эксцесса не было, все в порядке. Полк — весь ушел воевать, с музыкой и с плакатом: “далой германский мелитаризм, война до окончательнаго свержения германской монархии”, — так-что “товарищей солдатов” нет, сейчас-же уменьшились разные подзаборные дебоши.

Мне все надоедают расспросами о том, когда приедет папа? — тем паче, что Н.В. не управляется с работой, и отец очень нужен.

Приезжайте!

Я хоть и женатый человек, а белье у меня все грязное и я, при пиковом интересе, жду тебя, мама, чтобы ты привела меня в порядок!

Целую всех и кланяюсь,
Борис

<Приписка сверху на 1-й стр.:>

На свадьбе был Ив. Ив., он как — помнишь, «ландышек»?... — хотя вообще был шафером и дружкой.
Сейчас он кланяется Вам, его свойственникам»¹².

Новая любовь и свадьба, однако, не заслонили разрыв с Павлович. Все последующие годы Пильняк пытается разобраться в причинах их неудавшихся отношений и делает многочисленные попытки описать историю их любви, обыгрывает в записях сюжеты возможного последующего развития их отношений.

21 декабря ст. ст. 1917 года у него рождается дочь Наталья Борисовна Вогау. Жене и детям позже, в 1924 году, он любовно посвятит свое первое собрание сочинений (в трех томах): «Я посвящаю эти три книги Марии Алексеевне Соколовой-Вогау и детям моим Наталье и Андрею, Марии Алексеевне потому, что без нее я не написал бы их, и детям потому, что им — читать их в будущем, ибо я, как и вся Россия, только этим будущим и живы»¹³.

Жизнь переломилась, когда в Коломну, которая на долгие годы стала, так сказать, «музой» и пристанищем для писателя, пришла революция: «В Коломне у нас — голодные будни, — пишет он 6 января 1918 года А.М. Чернышеву. — Я местными большевиками зачислен в «контрреволюцию» и новый год встречал — в тюрьме, был арестован, и по поводу меня поднимался даже вопрос — не расстрелять ли? — других расстреливали»¹⁴. Одно время Пильняк жил в Коммуне анархистов. В письме к И.А.Белоусову¹⁵ от 5 июля ст. ст. 1918 года он пишет, что из Коммуны он уже ушел «и был там для того, чтобы потом написать про них очерк и вообще почерпнуть любопытный материал»¹⁶ (С.52).

В 1918 году выходит первая книга Бориса Андреевича ««С последним пароходом» и другие рассказы». Пильняк уже ведет знакомства с писателями, приглашает их в Коломну, устраивает им дачи для отдыха, организовывает литературные вечера. «Дача Вас ждет, — пишет он 8 мая 1918 года И.А. Белоусову. — Приезжайте: адрес — Дачи Поллерз, № 2. Комнату выберете сами. Я переезжаю туда завтра. С продовольствием улажено отлично — с нами будет жить пр[едседатель] союза кооп[ераторов]. Угостить Вас новостью? — У меня был Е.Н.Чириков¹⁷, читал здесь лекции и... был арестован!.. Насилу выпутали из грязного дела. Не обошлось и без непечатных анекдотов: об этом потом. За компанию обыск был и у меня, и за компанию был взят велосипед!» (С.51-52). Вместе с Белоусовым на дачу собирались приехать брат И.А. Бунина писатель, член литературного объединения «Среда» Ю.А. Бунин и Е.Н. Чириков.

Осенью 1918 года Пильняк, в котором бурлит общественный темперамент, занимается организацией литературного вечера в Коломне, о чем он пишет П.Н. Зайцеву¹⁸: «Наш вечер будет в воскресенье 3-го ноября н. ст., через неделю, в Коломне. В субботу вас заберут на автомобиль и привезут в Коломну, где в этот же вечер вас ожидает файвоклок + 200 гр. Я дал адрес Белоусова (устроителям), и Вы будьте с ними в контакте — там все будет известно во всяческих подробностях. Спасибо Вам за деньги и организацию. Если можно — в субботу захватите еще зарплату¹⁹ для нелепого — Пильняка, Вам искренне преданного, 27 окт. 918» (С.54).

Среди новых друзей и знакомых, Пильняк не забывает и старых. Как известно, в гимназию Пильняк поступил в Саратове, в городе его бабушки, но через год перевелся в Богородск, где прожил с родителями и сестрой и проучился до 1912 года. С этим городом (ныне Ногинск) он навсегда остался связан памятью детства, друзьями, первыми пробами пера. Туда он постоянно приезжал, будучи уже знаменитым писателем и привозил с собой товарищей-литераторов. Его детские друзья и их общие шалости были описаны в его произведениях и в последнем романе «Соляной амбар». С некоторыми из них (А. Перегудовым, А. Перовым, Д. Малышевым²⁰) его связывала и общая цель — стать писателями, а в более поздние годы — и взаимная поддержка. В долгие годы забвения эти друзья были из тех немногих, кто помнил и напоминал другим о писателе Борисе Пильняке²¹.

Наиболее тесные отношения его связывали с Александром Перовым, в письме к которому уже состоявшийся писатель наставляет «ученика»:

«Коломна, 8 мая н. ст. 1918²².

Днями я готовлюсь к экзаменам, ибо решил покончить с моим институтом, устаю очень. На каждый день разложено по сто страниц, только на второй день праздновал — ездил в имение к товарищу, пил коньяк и играл в шахматы (обязательно научись этой прекрасной игре!), спорил о черте и литературе, курил и ходил гулять в компании с дамами “ах, не тронь меня!”... Сейчас сумерки, от дневных своих дел освободился, тихо, уютно, в соседней комнате мама играет на пианино нечто примитивное, читать не хочется, идти — тоже, — сижу и пишу, чтобы писать. Ах, как жду 5-го мая²³, когда освобожусь на все лето, уеду на дачу и — писать, писать, писать.

В Москве буду во вторник — пробуду до пятницы (это на Фоминой). Если хочешь — звони, заходи, увидимся: 63–21; 89–54 — оба утром и вечером. Во всяком случае, и там, и там скажут, где я. В пятницу мечтаю ехать в Коломну окружным путем: ехать до Каширы, а оттуда до Коломны (50 в.) от имения до больницы, как Бог пошлет. В воскресенье, кажется (вместо 2-го мая), буду справлять именины²⁴, приедут гости из Москвы. Чириковы, Белоусовы, Стахевич... Ах, Шурынька, как хорошо чувствовать, что ты молод, широкогруд, что двери и застежки тебе открыты, знать, что тело радуется запаху женского прекрасного тела и нежность женская, смешанная с духами, туманит голову... Рассказы надо писать — как любить женщину — плотоядно, властно, выпукло, ярко, с затаенным вулканом и внешней холодностью...: брать маленькое, как в сущности и всякая женщина, и катать из этого маленького снежный ком, — как в мечтах о женщине! — и чтобы все было четко, как линия алмаза по стеклу, и выпукло, как ягодица всякой женщины! — Шурка, ты все-таки ничтожный человечишко: почему не отвечаешь на мои письма? Загордился? — стало быть — ничтожный. Скорей отвечай и шли «Покой». Я тебя очень люблю — не знаю, за что!!!

Что же ничего не пишет Митя Малышев? Я жду! Когда приедешь ко мне? Начал ли писать рассказ про кильки и дачи? Понравился тебе Е.Н.²⁵? — Позвольте пернуть?.. Почему ты не влюбишься в хорошую, интеллигентную девушку, курсистку-медичку? Шура, ты сохраняешь мои письма? — сохраняй, пожалуйста. Они мне, может, пригодятся. Ужасно досадно, что приходится очень часто разбрасывать себя...

Тихо. Солнце село. Сейчас зажгу лампу, придет Маша, будем играть в шахматы, потом читать. Очень хорошо, тихо, покойно, уютно. Хочется писать.

Целую. Христос Воскресе! (Э-эх, даже не догадался с Пасхой поздравить!).
Твой Бор. Пильняк». 

Любопытным представляется и следующее, также впервые публикуемое письмо Пильняка к Д.С. Малышеву, в котором он разбирает очередной присланный ему рассказ. Можно сказать — в этом письме Борис Андреевич излагает свое «кредо» писателя:

«Коломна, 6 июня <1>918 г.²⁶

Дорогой Дмитрий,

о твоем рассказе я думаю следующее:
1) Тема: Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Толстой, Чехов, Бунин, — все идущие по руслу Великой нашей литературы, — всеми вещами своими показали, что надо писать о том, что типично, что необходимо, что имеет почву в жизни. Безразлично, выдумано ли ими или сколото с жизни, — нужно лишь, чтобы это было необходимо, чтобы это творило правду, чтобы это было похоже на правду, чтобы читатель верил. Грех забиваться во всякие закоулки, ибо — первым долгом — святое звание писателя, — звания общественного служителя и поводыря, — грех, — когда еще на большой дороге много рытвин. Правду, правду, ради Бога! Надо искать новое, несказанное, нужное. Чтобы это была правда сотворенная.

И вот я говорю: я не верю, что всё, описанное в «Музе» — есть и было действительно, не верю потому, что автор как раз не шел прямыми путями, а прятался по закоулкам, отыскивал некую, которой нет, экзотику, выдумал и — не сумел заставить поверить выдумке, и в этом запутался. Вот очень характерный пример: я очень хорошо представляю размышления твои, милый Митя, — о фамилиях; Иванов, Свистунов — пошло, обыкновенно, — давай — Мансоров, Бялик. И получился ляпсус: Мансоров — фамилия выдуманная, не свойственная русскому языку, не имеющая русского корня; она была бы удачна для какого-нибудь провинциального актера «первого любовника» в стоптанных башмаках, но для сдающего аттестат — не идет (особенно характерно — Мансоров, о Бялике скажу, нрзб., что есть заветные фамилии, которые неудобно брать для рассказов: нельзя героя назвать Тургеневым, Лермонтовым, Чеховым; Бялик — поэт еврейского народа — не меньше грандиозен, чем Тургенев). Мансоров! Это ужасно характерно! Даже в фамилиях, — не надо брать из жизни, но надо творить так, чтобы это была жизнь. Надо развить в себе чутьё жизненной, творческой правды. Рассказ должен иметь живую плоть, — пусть быль, пусть измышление, лишь бы живое!

2) Сцена, фабула. Рассказ это ряд картин, ряд движений, химически связанных между собой и имеющих один фокус. Рассказ в своем развитии должен иметь необходимость, последовательность. Чехов говорил, что если в первой главе на стене висит ружье или на койке лежит Плещеев, то в дальнейших главах они должны действовать, — иначе их совсем не надо, они лишь мешают. Толстой в одном из своих писем писал, что он не знает, что будет в следующих главах: это зависит от логики рассказа, от его жизни. Рассказ должен иметь скелет.

И опять: от этого правила ты отступаешь. Мансоров у тебя сдает на аттестат, но это для рассказа вовсе не необходимо, он может быть и аптекарским учеником и первокурсником; у него плохая комната, и это не необходимо; они едут на трамвае, но могли идти и пешком; был дождь, но могло быть и солнечно и т.д., и т.д. Всегда надо помнить: из песни слова не выкинешь. Только это создает силу рассказа и его правду.

3) Форма. В рассказе нельзя рассказывать, но надо показывать, надо, чтобы читатель видел собственными глазами, иначе он вправе не поверить рассказчику. Беру пример наудачу:

...он, благодаря своей редкой привлекательности, уже пережил любовь во всей ее остроте, с душу раздирающими сценами...» и т.д.

Разве можно так писать?! “благодаря привлекательности” — физической (блондин, брюнет, шатен, голубо-серо-черноглазый, силён, слаб?) или духовной (а ля Демон, а ля Ландэ?). “Во всей ее остроте?” — какой, какой, Боже мой, остроте?! И т.д. и т.д. Он ходил, курил, спал — это мы слышим. Он вышел, закурил, держа, по привычке дверь под [нрзб], спичку в ладонях — это мы видим.

И еще: боже мой, вся Великая литература наша учила нас, что надо в описаниях брать самое характерное, нужное здесь и — еще не братое. Писатель — это глаза, которые видят то, что неприметно обыкновенному, и его долг — находить самое характерное, самое точное, им найденное. Помнишь у Чехова: горлышко от бутылки блестит вот и вся лунная ночь. А у тебя, у молодого свежего — нет ни одного свежего образа (“нежный возраст” — не твое; “было что-то композиторское” — выдуманно, пусто, нехарактерно; «со старинными газовыми фонарями» — неясно, ибо на моей еще памяти в Москве улицы освещались керосином). Образ должен быть глубоко реален и самобытен, — глубоко реален, только тогда он показывает.

...“Точно глаз — торчало синеющее по утрам окошко” — этот образ — “точно глаз” — выдуман, не проверен, нелеп! Посмотри на лица всех людей — глаза самое темное на лице, а у тебя наоборот, и поэтому — не веришь. Можно сказать — многоглазый дом, но этим ты без слов говоришь, что на дом смотрят снаружи, что дом, стены светлее окон, — иначе будет характерным что-нибудь другое. Между прочим, глаза — всегда вовнутрь, а не вовне...

И еще о слове: помни, что сказать “он пошел” совсем не равнозначно — “пошел он”. Не забудь, что в рассказе недопустимы — “потому”, “несмотря”, “быть может” — и все в этом роде.

И еще — о пропорциях и перспективе. Если рассказ в 20 строк, нельзя сделать в 200 строк описание наружности героя. У тебя утомительно много (и ничего не выражающе) болтает головой и поднимает руку Архангельский (и опять это сказано, а не показано) — как и потом у него слишком много междометий и бессмысленных слов вроде «действительно»!

Разговоры. Мне думается, разговоры (каждый говорит по-своему, имеет свои слова, по-своему строит фразы) должны передавать не динамику рассказа, а его статику. Ради того, меньше в разговорах — многоточий, воск[лицательных] знаков, вопросов.

Можно еще много сказать, но устал.

Все это теории, но кроме них есть истинное творчество. Какой-нибудь Чехов — блестит горлышко бутылки — вот тебе и лунная ночь. Да. Но правильно сказал Архангельский, что, чтобы быть Бяликом надо играть каждый день гаммы по 4 часа.

Самое дорогое в моей жизни — литература. Я смотрю на нее, как на великий труд. Если бы я не увидал в твоем рассказе нечто, я бы ничего не писал. Мне только всегда больно, когда люди — мудруют. Мудруешь и ты, по-моему, конечно. Я слишком молод, во мне еще много петушиного задора. Но — ради Бога, пиши, пиши, по четыре часа в день. Я ведь — товарищ, ругаюсь по-товарищески. Если бы я отнесся к тебе по-иному (а отнесся бы я так, если бы не приметил искры божией), я бы написал о том, что “рассказ Ваш весьма отличен”.

Твой Бор. Пильняк».

Пильняк постоянно оказывал своим друзьям помощь в публикации их произведений. В 1922 году он направил Малышева к своему знакомому писателю А.С. Яковлеву²⁷, дружбу с которым, завязавшуюся в 1920 году, можно охарактеризовать как взаимопомощь и взаимоуважение двух начинающих писателей. В письме Д.С. Малышеву 30 октября 1922 года, сообщая ему о различных литературных кружках, где ему следует бывать, он пишет:

«Средняя Пресня, 34, кв. 15, писатель Александр Степанович Яковлев. Человек замечательной доброты, хороший мой товарищ. Попроси его свести тебя с “Современниками” (они собираются по воскресеньям, так что ты поднорови к Яковлеву в воскресенье с утра, чтобы застать его дома. С ним и день проведешь<...>»²⁸. В дальнейшем Яковлев не раз оказывал литературную поддержку Малышеву²⁹. Один из его рассказов, в частности, вошел в подготовленный Яковлевым литературно-художественный сборник «Поросль»³⁰. К Яковлеву он направляет и пишущего рассказы Перегудова.

В годы гражданской войны жизнь Пильняка была полна бытовых забот и трудностей: «В феврале ездил за хлебом мешочником в Кустаревку, Тамбовской губ. В мае ездил за хлебом в Казань и удирал оттуда на крыше поезда от чехословаков. Муки, все-же, привез на полгода. Летом состоял членом коммуны анархистов в Песках, пока анархисты не перестрелялись. Летом впервые начал писать о революции. Осенью ездил 'полторапудником' за хлебом в Пензенскую губ. Муку получил в комбеде. Зиму и осень 18-19 гг. в Коломне прожил, к экзаменам читал, писал рассказы, нигде не служил, пил рыбий жир, на Рождество в Саратов ездил»³¹.

Но именно этот тяжелый и неспокойный период дал определенный толчок творчеству Пильняка, отразив в его прозе и борьбу за хлеб, и крушение человеческих судеб, и возникновение новых типажей, и тот сумбур революционного быта, мастерское описание которого впоследствии стало одной из отличительных черт его дарования и причиной постоянного раздражения большевистских цензоров.

Путешествие за хлебом было описано в рассказе «Поезд № 57 смешанный» (Дом искусств. Пг., 1921. № 1). Впечатления революционных лет легли в основу его второго сборника рассказов «Былье» (1920), а затем — первого романа «Голый год» (1922), принесшего ему мировую известность. По письмам того времени видно, что Пильняк не просто наблюдает за преломлением «красивых идей» и больших революционных целей в провинциальной реальности, но пытается понять глубинный смысл происходящих в стране событий: «Коломна встретила меня тишиной, миром, Машей, Наташкой и письменным столом, — пишет он П.Н. Зайцеву в феврале 1919 года. — У Николы бьют колокола, сумерки, размышляю и пишу тебе твердое мое решение: раньше, как через три недели, я в Москву не явлюсь. Слово мое твердо: Прошла целая зима, а я все треплюсь. Лучше уж я напишу рассказ, где под заглавием начертаю: посв[ящается] П.З[айцев]у, т.е. тебе. В Коломне сыпной тиф, мы живем на вулкане. Продовольствие гнуснеет. Нет керосина. Читаю поэтому Тургенева, — плохой писатель. Боже мой! Когда же русская литература перестанет быть кустарной. Кроме тем для рассказов, трачу мозги мои над размышлением о 1)х русской старине, 2)х литературе, 3)х нации, народе, интеллигенции и 4)х о Петре I Антихристе, уведшем Россию из Москвы в Петроград, и о большевиках, вернувших ее в обратное ее лоно³²: — не здесь ли ключ новой русской литературы?»³³ (С.60-61). А.К. Воронский³⁴: «Русскую Октябрьскую революцию Пильняк принял прежде всего не как порыв в стальное будущее, а по-бунтарскому. Искал и нашел в ней звериный, доисторический лик <...> Октябрь хорош тем, что обращен к прошлому. Революция освободила народ от царя, попов, чиновников, от ненужной интеллигенции, и вот Русь “ушла в XVII век” <...>»³⁵.

25 декабря 1920 года Пильняк закончил роман «Голый год», который еще до публикации стал событием в литературе. Он сразу же выдвинул писателя в первые ряды новой русской словесности.

В конце апреля 1921 года Пильняк едет в Петербург и знакомится с М. Горьким³⁶. В Москве у него появляются покровители (А.К. Воронский, А.В. Луначарский и др.), список друзей, знакомых и приятелей постоянно пополняется — Пильняк очень энергично и, как кажется, успешно ведет свои дела, стараясь быть в гуще событий. У него появляются оппоненты, и первые критические статьи больно задевают его самолюбие, как, например, в случае с публикацией в 1920 году в журнале В. Брюсова «Художественная литература» повести «При дверях»: «Я думал и решил, — писал он В. Брюсову 10 декабря 1920 года, — что никакого письма в редакцию писать не следует, ибо доказывать, что я не верблюд — бессмысленно. Лучше того, как я сумел рассказать о себе своими рассказами, — рассказать я не умею. Я — молод, здоров, силен и вынослив, и, если бы я был против Республики, я плавал бы сейчас по Черному морю: — это основа моего отношения к Республике и моих ощущений. Мне никто не имеет права сказать, что он больше меня любит и понимает Россию. Революция — благословенна. Но — то мещанство, глупость, довольство, четверть фунта хлеба около красного стяга (все то же мещанство) — табак не по моему носу. Меня возмущает лакейство этих дней <...>»³⁷ (С.87-88).

Лишь немногие из его новых друзей и знакомых оказались впоследствии верными товарищами и сохранили отношения с Пильняком до конца его жизни, невзирая на ужесточающиеся гонения последнего. Это — Е. Замятин, Б. Пастернак, А. Ахматова, А. Яковлев, А. Воронский и некоторые другие. Надо сказать, что Пильняк, сам трепетно относящийся к дружбе, был верным товарищем. В нем не было чувства соперничества, устраивая свои дела, он помогал и другим, хлопотал о литературных вечерах, пайках, устройстве чужих рукописей. Впоследствии он помог «пробиться» в литературу целому ряду молодых писателей. Не все понимали, что за внешним «шумом» и озорством писателя кроется преданность и нежность, и среди обилия знакомых очень немногих можно назвать настоящими друзьями Пильняка.

В те молодые свои годы Пильняк активно утверждает свое место в литературе и решает при этом нескончаемые бытовые проблемы, изыскивая возможности для содержания своей семьи. Пильняк купил корову, доставал сено, сажал картошку. «Я злюсь очень редко и всегда болезненно тяжело, — пишет он В.С. Миролюбову 14 июля 1921 года. — Вечером дома жена сказала, что в поле у нас выкопали картошку — идет ужаснейший свистопляс. По весне надо было караулить семена, ибо днем сажали картошку, а ночами приходили негодяи и голодные и выкапывали ее. Теперь едва-едва поспевает картошка — и идет сплошной грабеж, такой, что к осени едва ли что останется. Трагедия в том, что некого послать караулить: все воруют. Сплошное, круговое воровство: каждый друг у друга. Но ведь картошка еще не поспела, и к осени на каждом кусте будет в 10 раз больше, чем теперь. Крестьяне стонут, собирают сходы, посылают сторожей — и сторожа проворовываются. Посылают новых сторожей, и новые сторожа — в отместку — воруют у прежних. А жулье, которое взяло себе в профессию копать ночами картошку (есть и такие профессии!), ходит с винтовками. — Я происхожу из немецкой семьи, — я так воспитан, что меня до тошноты возмущает воровство <...>

Большей бессмыслицы, глупости, воровства, хамства, чем теперь в деревне, я не знал и не знаю» (С. 108). (Заметим, что эта ситуация будет описана Пильняком в повести «Мать сыра-земля» в 1924 году.)

В 1922 году Пильняк, уже будучи известным молодым писателем, в первый раз выезжает за границу — «<...> границу с паспортом Российской республики переехал в Ямбурге 16 января 1922 года. В Ревеле жил три недели, продал там для второго издания “Былье” — “Библиофилу”. В Берлин приехал 11 февраля <...>»³⁸. Поездка была удачной, в Берлине он поселился у Ремизова³⁹, общался с писателями в эмиграции, убеждал их вернуться, устраивал в журналы и издательства рукописи свои и товарищей, писал статьи и выступал. Приезд Пильняка сыграл решающую роль в возвращении в Россию А. Толстого, И. Соколова-Микитова, позже Г. Алексеева. Из Берлина Пильняк вернулся в конце марта. «Россия встретила меня простором полей, тишиной, тающим снегом, ветрами, солнцем, как девка в жару на празднике: то под вуалькой, то ржет, — пишет он в Берлин А.С. Ященко⁴⁰ 25 апреля 1922 года. — Ни в какой Питер я не попал, в Москве надо было ходить, ногу от ноги отставляя на сажень, чтоб степенно бродить по лужам. — А Коломна прикрыла столом, рукописями, письмами, колокольным Николиным звоном: в Москве пробыл два дня, в Коломну поехал тоже на два дня, чтоб сейчас же вернуться в Москву, и застрял здесь до сих пор, сначала страстную, хворал, лежал в невралгении (отнялась нога), а теперь — пишу, не хочется отрываться, ехать с пустыми руками. <...> Я встаю утром, за окном торчит Никола, в задницу вставлена больная нога: так и сижу на одной половине, за столом, а по небу ходит солнце и заходят люди и такой волокут за собой быт, что черт его знает, сотню писателей надо на одну Коломну напустить, и то мало.

Литература — это как река, куда впадают разные притоки, — как Волга, что ли, в которую впадают и Ока, и Кама, и Караман, и все это течет, спутывает течения, меняет русла, подмывает берега, наносит мели на прежних глубинах, свободно, несуразно, бестолково, — а всю эту реку кормит (всю эту Волгу) подпочвенная вода со всей России. — Как в эмиграции, так и в России последние годы не было литературы, а были лишь литераторы: гл[авным] образом потому что не было подпочвы, старый быт уничтожился, новый не народился, литература иссякала. — А этой весной, вернувшись из-за границы, я увидел, что есть уже настоящая, безалаберная, молодо-бестолковая литература, литература гораздо больше, чем литераторы, и, как полая вода, литература моет, рвет, наносит, заносит» (С.109).

К этому времени Пильняку добавились многочисленные хлопоты, связанные с организацией и редактированием московского альманаха «Круг» и необходимостью решать огромный объем редакционных вопросов наездами и письмами из Коломны. О Пильняке этого периода интересную запись сделал 27 февраля 1923 г. К.И. Чуковский: «Я с Пильняком познакомился ближе. Он кажется шалым и путаным, а на самом деле — очень деловой и озабоченный. Лицо у него озабоченное — и он среди разговора, в трактире ли, в гостях ли — непременно удалится на секунду поговорить по телефону, и переход от разговора к телефону — у него не заметен. Не чувствуется никакой натуги <...>»⁴¹.

Пильняку уже под тридцать, он знаменит и занимает особое место в литературе, у него семья, дети, друзья, поклонники, подражатели, завистники — он осуществил свою мечту, возмужал и посвятил свою жизнь любимому делу. Но с первых же шагов в литературе его творчество сопровождалось многочисленными запретами и критическими нападками, обидами и гонениями.

Уже в 1924 году Пильняк писал в рассказе «Расплеснутое время»: «<...> мне выпала горькая слава быть человеком, который идет на рожон. И еще горькая слава мне выпала — долг мой — быть русским писателем и быть честным с собой и Россией».

В 1923 году Пильняк вместе с писателем Н. Никитиным поехал в Англию⁴². Этот визит углубил замысел начатого до поездки второго романа Пильняка «Машины и волки», в котором невежество и дикие инстинкты, волки, — противопоставлялись разуму и промышленному прогрессу, машинам. «До сих пор я писал во имя “полевого цветочка” чертополоха, его жизни и цветения, — теперь я хочу этот цветочек противопоставить — машинному цветению. Мой роман будет замешан не на поте, а на копоти и масле: — это наша городская, машинная революция <...>»⁴³.

Об этом же он пишет в письме литератору П.А. Лутохину (1890–1931) 10 сентября 1923 года: «В Россию из Англии я приехал в настроении хмуром, — я видел английскую культуру и дома решил делать только одно: работать, писать; прошлую зиму я пытался было общественничать, теперь бросаю; надо и можно только писать — а там разберет история, хоть и скучно чувствовать себя монастырски и жить в Коломенской — у Николы-на-Посадьях — обители в подвиге уединения. — Засаживаюсь на зиму за роман, сейчас готовлюсь к нему, читаю все, что можно достать об экономическом положении теперешней России, газеты от 18-го года и обхожу толковых людей, спрашивая их, что выводят они из прежних лет и что помнят; тема — рабочая (впервые у меня) и мужичья революция в разбитом российском корыте» (С.228). Речь как раз идет о новом романе, подзаголовок к которому звучит так: «Книга о Коломенских землях, о волчьей сыти и машинах, о черном хлебе, о Рязани-яблоке, о России, Расее, Руси, Москве и революции, о людях, коммунистах и знахарях, о статистике Иване Александровиче Непомнящем, о многом прочем, написанная 1923 и 24-м годами»⁴⁴.

К этому времени в семье писателя наметился разлад. В его жизнь входит другая женщина — артистка Малого театра Ольга Сергеевна Щербиновская, упоминания о которой появляются в письмах с осени 1923 года. Следующей весною Пильняк уходит из семьи и переезжает в Москву, покидая Коломну, с которой были связаны его молодость, первые шаги в литературе, любовь, решающие для него и для России годы.

Примечания

¹ Гам-зу-ль-тейво. Сказание // Весна. 1910. № 31. С.3-4.

² Архив семьи писателя. Далее материалы из семейного архива приводятся без отсылок.

³ Виктор Сергеевич Миролюбов (1860–1939) — издатель, редактор «Ежемесячного журнала». С его именем связывают вступление Пильняка в литературу.

⁴ Архив семьи писателя. Публиковался также: Писатели. Автобиографии и портреты современных прозаиков. М., 1928. С.266–268; Пильняк Б. Романы. М., 1990. С.26–30. «Рассказ о птицах» — имеется в виду рассказ «Целая жизнь». В 1915 г. Пильняком были написаны рассказы: «Земское дело» (Ежемесячный журнал. 1915. № 2.), «Одно» (Ежемесячный журнал. 1918. № 1), «Смерти» (Альманах. М.; Пг.: Творчество, 1917), «Целая жизнь» (Русская мысль. 1916. Апрель), «Первый день весны» (Млечный путь. 1916. № 1), «В инейный вечер» (Пильняк Б. С последним пароходом. 1918), «Последнее». В том же году в пятом номере «Млечного пути» вышел рассказ «Юра» (1914). В шестом номере «Млечного пути» 1915 г. вышел рассказ «Ихн-гам-зу». В «Жатве», в 6-7-х номерах 1915 г., в первый и последний раз вышел рассказ 1914 г. «О Севке».

⁵ См.: Андроникашвили-Пильняк К.Б. Борис Пильняк: 1915 год; Из творческой истории романа Б. Пильняка «Соляной амбар»« // Борис Пильняк: опыт сегодняшнего прочтения. Сб. ст. М., 1996. С. 153–172, 11–33.

⁶ Псевдоним «Пильняк» появился в 1915 г. по названию местности, где дядя писателя будущий академик А.И. Савинов в течение нескольких лет жил с семьей и расписывал церковь Бориса и Глеба в с. Натальевке. Пильняк не раз там бывал, там написаны его ранние вещи, одна из них так и озаглавлена «На Пильнянке». Возможно, этот псевдоним возник из-за войны с немцами: фамилия Бориса Андреевича — Вогау — могла вызвать осложнения.

⁷ См.: Пильняк Борис. Письма 1915–1937. М., 2002. Далее цитаты из этого издания будут помечаться только указанием страницы в тексте.

⁸ Алексей Михайлович Чернышев (1880–1961) — поэт, редактор и издатель литературно-художественного журнала «Млечный путь» (о журнале см.: О Есенине. Воспоминания современников. М., 1990. С. 333.

⁹ Историю взаимоотношений Пильняка и Надежды Павлович см.: Андроникашвили-Пильняк К.Б. Борис Пильняк: 1915 год. История любви и творчества // Борис Пильняк: опыт сегодняшнего прочтения. С.153–172.

¹⁰ Имеется в виду — такая же крепкая семья, как у находящегося на Пильнянке А.И. Савинова. Арсений Алексеевич Альвинг (Смирнов) (1883–1942) — поэт, редактор альманаха «Жатва» и один из организаторов одноименного издательства.

¹¹ Из письма А.М. Чернышеву от 25 августа 1917 г. Мария Алексеевна Соколова (1887-1959) — земский врач, первая жена Б. Пильняка. Свадьба состоялась 30 июня 1917 г. в Песках, недалеко от Коломны.

¹² РГАЛИ. Ф. 1692. Оп.2. Ед.хр.7. Л.70, 70а. Подлинник, рукопись. Впервые на нем. языке: Boris Pilnjak «...ehrlich sein mit mir und Russland» Briefe und Dokumente Suhrkamp. Frankfurt am Main, 1994. Публикация Д. Кассек.

¹³ Пильняк Б. Собр. соч. В 3т. Никола-на-Посадьях. 1924. Т.1. С.8.

¹⁴ ИМЛИ. Ф.31. Оп.1. № 30а. 18 февраля 1918 г. в письме Миролюбову он пишет, что «сам я углублен в политику и сидел в тюрьме по неведомым мне причинам».

¹⁵ Иван Алексеевич Белоусов (1863–1930) — поэт, литературовед, переводчик Шевченко, в 1911 г. редактор журнала «Путь». Жил в Москве по адресу: Соколиная гора, 22. Принадлежал к Тихомировскому кружку (В.А. Гиляровский, Ю.А. Бунин, Н.Д. Телешов, Л.Н. Мамин-Сибиряк, И.А. Бунин и др.), трансформировавшемуся позднее в «Среды». Б.А. Пильняк познакомился с И.А. Белоусовым летом 1917 г. в Песках, дачной местности под Коломной (см.: Белоусов И.А. Литературная среда. Воспоминания. 1880–1928 // Никитинские субботники. М., 1928. С.197).

¹⁶ Пребывание Пильняка в Коммуне анархистов описано в романе «Голый год»:
«— А в усадьбе у князей Ордыниных, еще по весне, сели анархисты <...>. В апрельскую ночь в княжий дом <...> нежданно пришли, неизвестно откуда анархисты, размещались ночью, возили воза с пулеметами, винтовками и припасами, и уже утром веял над фронтоном флаг:
— Да веет черное знамя свободных!»

¹⁷ Евгений Николаевич Чириков (1864–1932) — писатель, приехал в Коломну по приглашению Пильняка читать лекцию. После второй лекции он был арестован за чтение на съезде учителей «сатирического стихотворения на большевиков» по его собственному выражению. В нем высмеивался Ленин. Пильняк чудом спас его от расстрела (см.: Чириков Е.Н. На путях жизни и творчества. (Отрывки из воспоминаний) // Наш современник. 1991. № 9. С.84–86). Эмигрировал, жил в Праге.

¹⁸ Петр Никанорович Зайцев (1889–1970) — литературный работник; в то время заведовал издательской секцией журнала «Рабочий мир» (см.: Зайцев П.Н. Воспоминания // Литературное обозрение. 1996. № 5-6. С. 40–54). В дальнейшем, 1921-1922 гг., — редактор Литературной секции Государственного издательства и секретарь литературной газеты «Московский понедельник», с 1922 по 1925 г. был секретарем издательства «Недра».

¹⁹ Вероятно, речь идет о гонораре за рассказ «Числа и сроки», опубликованный в журнале «Рабочий мир» (1918. № 19) под названием «По старому тракту».

²⁰ Александр Владимирович Перегудов (1894–1989) — писатель, друг детства Б. Пильняка, с которым он вместе учился в реальном училище в Богородске; Александр Сергеевич Перов (1893–1934) — гимназический товарищ Пильняка, жил с ним по соседству на Рогожской ул. в Богородске; Дмитрий Саввич Малышев (1891–1980) — школьный учитель, журналист, друг детства и юности Пильняка.

²¹ Александр Владимирович Перегудов (1894–1989) — писатель, друг детства Б. Пильняка, с которым он вместе учился в реальном училище в Богородске; Александр Сергеевич Перов (1893–1934) — гимназический товарищ Пильняка, жил с ним по соседству на Рогожской ул. в Богородске; Дмитрий Саввич Малышев (1891–1980) — школьный учитель, журналист, друг детства и юности Пильняка.

²² Александр Владимирович Перегудов (1894–1989) — писатель, друг детства Б. Пильняка, с которым он вместе учился в реальном училище в Богородске; Александр Сергеевич Перов (1893–1934) — гимназический товарищ Пильняка, жил с ним по соседству на Рогожской ул. в Богородске; Дмитрий Саввич Малышев (1891–1980) — школьный учитель, журналист, друг детства и юности Пильняка.

²³ Здесь, очевидно, описка и речь идет о 5 июне.

²⁴ 2 мая по ст. ст. отмечаются именины Бориса.

²⁵ Речь идет о Е.Н. Чирикове, который приезжал вместе с Б. Пильняком в Богородск. А. Перов в своем дневнике от 30 апреля 1918 года так описывает этот визит: «Сегодня познакомился с Чириковым. Он с Борисом приезжал на охоту. Седенький старичок, добродушный, простой. Говорит короткими фразами без лишних слов; немного на О. Сидели у знакомых (Г-ва), пили чай. Е.Н. курил и стряхивал пепел в... сахарницу.
— Вот мы, писатели, какие люди рассеянные..., — сказал, смущенно улыбаясь». Печатается по копии выдержек из дневника А.С. Перова, сделанных впоследствии Д.С. Малышевым, оригинал дневника утерян.

²⁶ Печатается по машинописной копии, сделанной Д.С. Малышевым и переданной мне сыном А.С. Перова.

²⁷ Александр Степанович Яковлев (1886–1953) — писатель, участник Книжной лавки писателей (1918), редактор журнала «Народный учитель» (1922). Первая книга «Октябрь» (1918) была задумана им «во время октябрьских боев в Москве». Вышедший в альманахе «Пересвет» (1922) рассказ Яковлева «Терновый венец» закрепил за ним репутацию талантливого писателя. В повести «Повольники», посвященной Пильняку, культивировалась идея революции-стихии, что дало основание критике причислить его к последователям Пильняка.

²⁸ Печатается по машинописной копии.

²⁹ См.: Малышев Дм. Памятные встречи // Ленинское Знамя. г. Павловский Посад, 1964,. 3 апреля.

³⁰ Библиотека народного учителя. М.: Раб. Просвещения, 1927, с предисловием А. Яковлева.

³¹ Пильняк Б. Писатели о себе / Новая Русская Книга. Берлин, 1922. № 11/12. С.42-43.

³² В мае 1919 г. был написан рассказ «Кneeb Piter Komandor» (другое название: «Рассказ о Петре»), впервые появившийся в сборнике «Былье», затем в книге «Повесть Петербургская, или Святой камень-город», целиком посвященный исторической роли Петра I (М.; Берлин: Геликон, 1922). Рассказ писался в Коломне, а также в Починках под Богородском. Критик Д.А. Лутохин, разбирая сборник рассказов Пильняка «Былье», отмечал, что «лучше всех его рассказов, пожалуй «Рассказ о Петре» (Великом). <...> Стиль Пильняка напоминает письмо художников Голландской школы, — так не похож он на анемичную прозу современных беллетристов, у которых мало belles lettres, но зато избыток lettres tristes. Хочется еще и еще цитировать «Рассказ о Петре», но прочтите его сами. В нем всего десять страниц, но и эпоха, и Петр, и двор схвачены определенно, выпукло: впечатление остается незабываемым, словно вы перенеслись на Уэльсовской «машине времени» в Санкт-Петербург в первые годы Империи» (Вестник литературы. 1920. № 8. С.7-8).

³³ Датировано по содержанию 9-10 февраля 1919 г.

³⁴ Александр Константинович Воронский (1884-1937) — партийный и литературный деятель, редактор журнала «Красная Новь». См. о нем также в примеч. 2 к п.11 Е.И. Замятину.

³⁵ Воронский А. Борис Пильняк // Воронский А. Литературные типы. М., 1927. С.44.

³⁶ 1 мая 1921 г. Горький подарил Пильняку второе издание своей книги «Воспоминание о Льве Николаевиче Толстом», на котором написал: «Борису Андреевичу Вогау с твердой верой в его большое будущее» (Овчаренко А.И. М. Горький и литературные искания ХХ столетия. М., 1982. С.103).

³⁷ В 1920 г. Брюсовым был организован журнал «Художественное слово». Первый номер вышел в сентябре, второй — лишь к зиме. Задачей журнала был отбор писателей различных возрастов и направлений по критериям художественности. В первом номере была опубликована повесть Б. Пильняка «При дверях». Среди других авторов К. Бальмонт, А. Луначарский («Литература и революция»), В. Маяковский («Король поэтов»), В. Иванов («Зимние сонеты») и сам В. Брюсов.
«Рассказ «При дверях», как его определяет сам автор, «звено из цепи рассказов о прекрасном лице Революции». В нем дан ряд рельефно очерченных типов, действующих на фоне нашей сумбурной современности. И если бы не авторская оговорка, что этот рассказ — «о прошлогоднем снеге, истаявшем под забором», — читатель вправе был бы повторить слова великого поэта — «Боже, как грустна наша Россия!»« (Катков Н. Вестник литературы. 1921. № 8. С.17).

³⁸ Пильняк Борис. Писатели о себе // НРК. 1922. № 2. С.42-43. Об этой поездке см.: Зайдельсон Е. По следам письма Бориса Пильняка // Таллинн. 1989. № 5. С.113–118; Горская Е.И. Заграница // Встречи с прошлым. Вып.7. М., 1990. С.157–195; Флейшман Л. Русский Берлин 1921–1923. Paris, 1983.

³⁹ С А.М. Ремизовым Пильняка связывали давние отношения (см.: Пильняк Борис. Письма 1915–1937. М., 2002; Учитель или подмастерье // Новое литертурное обозрение. № 61 / Подготовка текста, вступит. ст. Дагмар Кассек). В статье «Крюк» о нарождавшейся советской литературе, написанной 1 декабря 1921 г., Ремизов писал: «<...> Русское литературное большое гнездо и малые гнезда живы, живут и яятся <...> Самый изобразительный и охватистый — большак — Б.А. Пильняк (Вогау), он и старше всех, уж книгу издал, сидит в Коломне под Москвой у Николы-на-Посадьях, корову купил. На Пасху снялся в Петербург — А.М. Горький вывез! — привез роман и повесть “Ивана-да-Марью”». Далее, сравнивая Пильняка с «Серапионовыми братьями», Ремизов пишет: «Братья младше Пильняка — у Пильняка и дочка растет Наташа и еще ожидается — и написали они не столько: кто по два, кто по три рассказа, но всякий по-своему, во что горазд<...>« (Новая русская книга. 1922. № 1. С.7-8).

⁴⁰ Александр Семенович Ященко (1877–1934) — юрист, редактор журнала «Новая русская книга».

⁴¹ Чуковский К. Дневник 1901–1929. М., 1997. С. 239.

⁴² Подробнее о пребывании Пильняка в Англии см.: Казнина О.А. Борис Пильняк и ПЕН-клуб // Борис Пильняк. Опыт сегодняшнего прочтения. М., 1995. С.134–152; Казнина О.А. Английский эпизод в биографии и творчестве Бориса Пильняка // Там же. С.187–206.

⁴³ Отрывки из дневника // Пильняк Борис. Романы. М., 1990. С.32.

⁴⁴ Пильняк Борис. Машины и волки. Л.: Госиздат. 1925.