О взаимоотношениях двух знаменитых писателей начала прошлого века Е. Замятина и Б. Пильняка известно достаточно много¹.

Их имена в литературе всегда ставили рядом — из-за схожести творческих подходов, взглядов на литературу и — схожести писательских судеб, чередовавших успех, опалу, травлю, забвение... Разница в возрасте, общей культуре и литературных манерах не помешала им найти общий язык и почувствовать друг в друге близких по духу людей, пронести дружбу через всю жизнь.

Их знакомство принято относить к 1921 году, хотя, судя по упоминаниям в письмах Пильняка более раннего периода, писатель уже давно выделял творчество Замятина². К этому времени Пильняк уже заявил о себе в печати, у него появились высокие ценители (Л. Троцкий, А. Воронский, А. Луначарский³), им уже был написан роман «Голый год», который еще в рукописи был отвезен Б. Пастернаком к Горькому и вызвал одобрение и дальнейшую поддержку последнего⁴. На этой волне в конце апреля 1921 года Пильняк едет в Петроград, где знакомится с Горьким и, как можно предположить, — с Замятиным.

Сразу же после возвращения в Москву он берется устраивать дела Замятина и пишет письмо, в котором уточняет детали и обстоятельства будущего скорого приезда писателя в Москву — выступления в Москве, устройство на ночлег, входит во все детали предстоящего визита, не забывает при этом, в свою очередь, просить Замятина об услугах для себя. Тон писем делового, уверенного в себе человека создает ощущение, что Пильняк знал Замятина давно и ждал только случая, чтобы выразить ему свое уважение и преданность.

В этот приезд Замятина в Москву Пильняк забирает его к себе в Коломну. Замятин гостил в Коломне у Пильняка с 18 по 23 июня 1921 года. В письме жене от 20 июня 1921 года он так описал этот город: «Но зато Коломна — чудесная: кремль, башни, монастыри, соборы, церкви, Москва-река, Ока. Самый Никола Пильняковский <...> — прелестный. К сожалению, у этого Николы — очень зычный голосина»⁵. Об этих днях Пильняк сделал помету на рукописи своего рассказа: «“Город Росчиславль” — 19 июня н. ст. 921. В эти дни у меня был Замятин, писал три утра (т.е. писал Пильняк. — К. А.-П.), а днем рассказывал Замятину про Коломну»⁶.

Встреча в Москве и поездка в Коломну сблизили двух писателей. С тех пор их отношения и переписка не прерываются — они навещают другу друга, помогают в устройстве дел, вместе переживают литературные гонения, обсуждая их при встрече и в письмах, противостоят официальной власти во взглядах на творчество и, как правило, одновременно испытывают на себе последствия свободолюбия в литературе. В феврале 1922 года Замятина жестоко критиковали за опубликованные им сказки «Арап» и «Церковь Божия» (см. п. 11). Примерно в это же время и Пильняку пришлось столкнуться с проблемами, связанными с публикацией посвященной Горькому повести «Иван-да-Марья». Повесть стала причиной конфискации ГПУ сборника рассказов Пильняка «Смертельное манит» и предметом настойчивых хлопот Л.Д. Троцкого⁷.

В августе 1922 года Е. Замятина арестовывают и приговаривают к высылке из страны, и Пильняк проявляет свою преданность другу, задействовав все свои связи в руководстве страны. 9 сентября Замятина освобождают, а 11 октября ему и его жене выписывают заграничные паспорта. Не вполне ясно, хотел Замятин высылки из страны или нет и как на самом деле обстояли дела. Известно, что Замятин неоднократно хлопотал об отсрочке этой высылки, и существенную помощь в этом ему оказал Пильняк⁸.

Помощь друг другу писателям приходилось проявлять и в дальнейшем. Писатели постоянно встречались, ездили друг к другу — в каждый свой приезд в Москву Замятин, как правило, останавливался у Пильняка. Спасаясь от городской суеты, в июне 1924 года Пильняк отправляется на месяц в Шиханское лесничество на Волге, где заканчивает работу над романом «Машины и волки», а в августе едет в Архангельск на борт ледокола «Персей», отправляющегося в полярную экспедицию на Шпицберген. В 1925 году он путешествует по Мраморному, Эгейскому, Средиземному морям, посещает Константинополь, Пирей, Порт-Саид и описывает эту поездку в «Повести о ключах и глине» (1925). В феврале 1926 года Пильняк уже едет в Китай и Японию. И об этой поездке в том же году он пишет роман «Корни японского солнца» и «Китайский дневник» (1927). Несмотря на расстояние между Москвой и Ленинградом и бесконечные путешествия Пильняка по стране и миру, дружба их крепнет. Переписка, встречи, устройства литературно-издательских дел друг друга в Москве и Ленинграде, взаимная поддержка перед литературной критикой — все это наполняет отношения двух друзей.

В статье «Новая русская проза» Замятин писал: «Ценно у Пильняка, конечно, не то, что глину для лепки он берет не иначе, как из ям, вырытых революцией, и не его двухцветная публицистика, но то, что для своего материала он ищет новой формы и работает одновременно над живописью и над архитектурой слова; это у — немногих <...> А у Пильняка никогда не бывает каркаса, у него сюжеты — пока еще простейшего, беспозвоночного типа, его повесть или роман, как дождевого червя, всегда можно разрезать на куски — и каждый кусок, без особого огорчения, поползет своей дорогой»⁹.

Несмотря на большую популярность Пильняка, критика его произведений практически никогда не прекращалась. Не нравилась независимость Пильняка и его личная трактовка происходящих в революционной стране процессов. «<...> — ты пишешь о заикательстве, — пишет Пильняк Замятину в письме 3 января 1924 года, — никому не говори, но я так «заикнулся», что совсем разучился понимать, что такое литература и как писать надо. Так, как писал раньше, писать не хочу, надоело и слишком просто — «мудрить» ведь легче всего — - и мудрствую теперь над простотой, очень трудно. — Это по двум причинам: 1) революция кончена, и у всех похмелье, «еретичество» теперь новое, надо подсчитывать, и в подсчете получается, что Россия, как была сто лет назад, так и теперь, — и Россия не в Москве и Питере (эти — за гоголевских троек ходят), а — там, где и людей-то нет, а один зверь, 2) у нас под глазами уже морщинки, растем, на месте топтаться не стоит, учиться надо не к тому, чтоб дураком умереть» (С. 263).

В 1926 году Пильняк «заикнулся» о надвигающемся культе личности Сталина, опубликовав в пятом номере журнала «Новый мир» «Повесть непогашенной луны» — о смерти командарма на операционном столе, куда тот лег по приказу вождя страны, «негорбящегося человека». Тираж номера был конфискован, в критике разразился скандал. Несмотря на нападки и запрет «Повести непогашенной луны», Пильняк продолжал и писать, и публиковаться, и руководить писателями.

В 1929 году новую «проработку» Пильняк и Замятин встретили как лидеры литературы в Москве и Ленинграде (Пильняк в то время возглавлял Всероссийский Союз писателей, а Замятин — руководил в Ленинграде). Поводом к организованной травле стала публикация в Берлине, где печатались советские писатели, повести Пильняка «Красное дерево» и романа Замятина «Мы»¹⁰.

Почти всю «кампанию» Замятин, наезжая в Москву, жил у Пильняка¹¹. 29 августа 1929 года он писал жене: «Всеобщая паника: везде — статьи, адресованные Пильняку и мне: почему напечатан в “Петрополисе” роман Пильняка “Красное дерево”, запрещенный у нас цензурой, и почему напечатан в “Воле России” роман “Мы”? Все это связано с кампанией против Союза писателей, начатой в “Лит<ературной> Газ<ете>” и “Ком<сомольской> Правде”»¹². Травлю Пильняк и Замятин переживали вместе, предпринимая совместные ответные шаги, последний помог другу с публикациями в Ленинграде его произведений¹³.

Во второй половине декабря 1930 года Пильняк обратился к Сталину с просьбой о выезде заграницу, поездка была разрешена. В январе 1931 года Пильняк выехал в США, в 1932 года — вторично поехал в Японию.

Немного позже с аналогичной просьбой к Сталину обратился и Замятин. Бросая в письме ретроспективный взгляд на историю систематических и все нарастающих шлагбаумов на пути своего творчества, он писал: «Для истребления черта, разумеется, допустима любая подтасовка — и роман, написанный за девять лет до того, в 1920 году — был подан рядом с «Красным деревом» как моя последняя, новая работа. Организована была небывалая еще до тех пор в советской литературе травля, отмеченная даже в иностранной прессе»¹⁴. В ноябре 1931 года Замятин навсегда покинул страну.

Впоследствии, в статье 1933 года «Москва — Петербург» Замятин писал: «Москва за эти годы (первых послереволюционных лет. — К.А.-П.), когда там звонко пел Есенин и великолепно рычал Маяковский, вырастила только одного нового и оригинального прозаика — Пильняка, и надо сказать, что это был типичный продукт московской почвы. Если у большинства петербургских молодых прозаиков мы найдем по-мужски крепкий, с инженерной точностью построенный сюжет, то у Пильняка сюжетный план всегда так же неясен и запутан, как план самой Москвы. Если у “Серапионовых братьев” есть родство с акмеистами, то в пестрых вышивках прозы Пильняка мы узнаем мотивы имажинизма — вплоть до его своеобразного нового “славянофильства” и веры в мессианские задачи новой России»¹⁵.

В 1937 году Замятина не стало.

Пильняк в 1937-м был арестован, в 1938 году — расстрелян.

Предлагаемые 14 писем Б. Пильняка Е. Замятину охватывают период 1921-1922 годов. К сожалению, нам не известно о существовании писем Замятина Пильняку, которые, скорее всего, были сожжены при аресте последнего, и мы лишены возможности воссоздать целостную картину переписки двух писателей¹⁶.

Письма публикуются по оригиналам, хранящимся в Отделе рукописей Института мировой литературы (Ф.47. Оп.3. Ед.хр.156) с сохранением некоторых особенностей стиля автора.

Автор публикации благодарит сотрудников ОР ИМЛИ, а также доктора Дагмару Кассек (Германия) за оказанную помощь при подготовке этого материала.

Кира Андроникашвили-Пильняк

Примечания

¹ См.: Андроникашвили-Пильняк Б.Б. Два изгоя, два мученика: Б. Пильняк и Е. Замятин // Знамя. 1994. № 9. С.123–154; Галушкин А. Дело Пильняка и Замятина. Предварительные итоги расследования // Новое о Замятине. М., 1997. С.89–148.

² В 1920 г. в издательстве «Звенья» вышел второй сборник рассказов Б. Пильняка «Былье», принесший ему успех: «...Во всех очерках в сборнике “Былье” удивительная свежесть и сочность, какое-то нащупывание нового. Особенностью рассказов Пильняка является то, что в них нет тенденций. Без сомнения, у автора имеются политические симпатии и антипатии, но они его личное дело. Когда Пильняк рассказывает, вы не видите рассказчика, а видите жизнь. Он — художник» (Лутохин Д. // Вестник литературы. 1920. № 8. С.7-8). В первом номере организованного В.Я. Брюсовым журнала «Художественное слово» была опубликована вызвавшая споры повесть Пильняка «При дверях», а в № 2 «Художественного слова» 1920 г. (на обложке — 1921 г.) — рецензия Брюсова на сборник Пильняка «Былье» за подписью «Гармодий». Отмечая, что «слабую сторону молодого беллетриста составляет отсутствие определенного миросозерцания», а также «недостаток вкуса», когда «иные удачные страницы испорчены прямо недопустимыми промахами», — автор рецензии, тем не менее, пишет: «<...> у Бор. Пильняка есть немало данных, чтобы стать хорошим и полезным писателем. Он умеет наблюдать и умеет изображать наблюдаемое. Его картинам, его типам можно верить, как точным снимкам с действительности. Вместе с тем, это — не простые фотографии, но часто художественные обобщения, концентрирующие в одном образе, в одном моменте — то, что раздроблено в жизни».

³ Пильняк «несомненно большой мастер художественной прозы <...> первый открыл собой в 1919 г. ряд молодых писателей, принявших и изображавших революцию» (Горбачев Г. Борис Пильняк // Очерки современной русской литературы. Л., 1925. С. 69–90). «Пильняк — реалист и превосходный наблюдатель со свежим взглядом и хорошим ухом» (Троцкий Л.Б. Пильняк // Троцкий Л. Литература и революция. М., 1991. С.69). «Если обратиться к беллетристам, выдвинутым самой революцией, то мы должны остановиться прежде всего на Борисе Пильняке, у которого есть свое лицо и который является, вероятно, самым одаренным из них <...>« (Луначарский А.В. Очерки литературы революционного времени (1917–1922) // Литературное наследство. Т.82. М., 1970. С.226–228).

⁴ Рукописные памятники. РНБ. Ч.1: Рукописное наследие Евгения Ивановича Замятина / Сост.: Л.И. Бучина, М.Ю. Любимова. СПб., 1997. Вып3. С.235–237 (далее — Наследие).

⁵ Рукописные памятники. РНБ. Ч.1: Рукописное наследие Евгения Ивановича Замятина / Сост.: Л.И. Бучина, М.Ю. Любимова. СПб., 1997. Вып3. С.235–237 (далее — Наследие).

⁶ Архив семьи писателя.

⁷ См.: Динерштейн Е. Политбюро в роли верховного цензора // Новое литературное обозрение. 1998. № 32. С.391–397). В рецензии на все-таки вышедший сборник «Смертельное манит» критик и друг Пильняка Н. Ашукин писал: «В книге Пильняка десять рассказов. Два из них (“При дверях” и “Иван-да-Марья”»), написанные в 1920-21 гг. отображают нашу современность, тот текучий быт революции, который пришел на смену старому. Новые формы жизни, возникнувшие из ее новых ритмов, требуют и новых литературных форм и ритмов <...>. Но в рассказах новых, революционных Пильняк пытается резко порвать с каноничностью старых литературных форм. Фраза его делается отрывистой, развитие действия, фабулы идет скачками, неровными уступами, герои, их дела, мысли и чувства закрываются фоном. Происходит как бы перемещение планов: задний план — фон — становится первым планом, а первый план — люди, отступают вдаль, в фон». (Россия. 1922. № 2. С.25).

⁸ См.: Файман Г. «Днем и ночью часовые...» // Новое о Замятине. М., 1997. С.78–88.

⁹ Замятин Е. Новая русская проза // Русское искусство. 1923. № 2-3. С.56-57.

¹⁰ Повесть «Красное дерево» вышла в издательстве «Петрополис» в 1929 г. В переработанном виде вошла в роман «Волга впадает в Каспийское море» (М.: Недра, 1930). Кампания была открыта статьей Б. Волина (Недопустимые явления // Литературная газета. 1929. 26 августа) и явила собой первую организованную политическую акцию, направленную против писателей, в данном случае Пильняка и Замятина. См. об этом: Андроникашвили-Пильняк Б.Б. Два изгоя, два мученика: Б. Пильняк и Е. Замятин // Знамя. 1994. № 9. С.123–154; Андроникашвили-Пильняк Б.Б. О моем отце // Пильняк Б. Повесть непогашенной луны. М., 1989. С.3–25; Галушкин А. Дело Пильняка и Замятина. Предварительные итоги расследования // Новое о Замятине. М., 1997. С.89–148. 2 сентября 1929 г. в «Литературной газете» Пильняк опубликовал «Письмо в редакцию» от 28 августа (С.333), которое было сопровождено газетной подборкой критических материалов о Пильняке. В тот же день Пильняк подал заявление о выходе из Союза писателей: «В Правление Всероссийского Союза Писателей от Б. Пильняка. Прошу не считать меня от сего числа членом Правления Союза писателей. Бор. Пильняк. 2 сент. 1929» (ИМЛИ. Ф.31. Оп.1. № 25). В архиве Пильняка хранится и другой документ: «В Правление Моск<овского> отд<еления> Вс<ероссийского> Союза Писателей от Б.А. Пильняка и Б.Л. Пастернака. Просим от сего числа членами Союза нас не числить. 21 сент. 929 г. Б. Пастернак, Бор. Пильняк». 7 октября это же сделал Е. Замятин. В знак протеста против исключения из Союза Пильняка и Замятина и нападок на них из Союза вышла и Анна Ахматова. 15 сентября состоялось экстренное собрание Всероссийского Союза писателей. Организацию решено было переименовать, а Пильняка сместить с председательского поста. 21 сентября 1929 г. Замятин писал К. Федину в Ленинград: «Сегодня днем узнал, что завтра у вас — общее собрание в Союзе и что сегодня выезжают — разлагать ленинградцев — члены нового Правления Союза Шмидт, Кин, Кириллов, Огнев и Леонов. Очевидно, на общем собрании будет поставлен вопрос и о романе “Мы”«. Замятин сообщает, что решил на собрание не ехать, так как «если ленинградцы окажутся народом столь же хлипким, как и москвичи — у меня нет охоты видеть это позорище; и если это будет собрание московского типа (Горький правильно назвал его «самосудом») — что бы я ни говорил, это все равно заготовленных Шмидтом резолюций ни на йоту не изменит...». О московском собрании Замятин пишет, что «это было черт знает что — там были прямые подлоги». Он сообщает Федину о своем решении написать в редакцию такое же жесткое письмо, какое написал Пильняк, и кончить его заявлением о выходе из Союза. Письмо заканчивается сообщением: «О выходе из Союза сегодня подали заявление Пильняк и Пастернак». Подробнее переписку Федина и Замятина см.: Мне сейчас хочется тебе сказать / Публ. Н.К. Фединой // Литературная учеба. 1990. № 2. С. 79–95.

¹¹ Замятин Е. Новая русская проза // Русское искусство. 1923. № 2-3. С.56-57.

¹² Рукописные памятники. РНБ. Вып. 3. С.353.

¹³ Речь идет о произведениях Пильняка: Китайская судьба человека. Повесть. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1931 (В соавторстве с А. Рогозиной); Таджикистан — седьмая советская. Очерки. Материалы к роману. Л., Изд-во писателей в Ленинграде, 1931. См. письмо Б. Пильняка Е. Замятину от 16 ноября 1930 г. (С.344).

¹⁴ Замятин Е. Я боюсь. М., 1999. С.169-170.

¹⁵ Замятин Е. Я боюсь. Статьи. М., 1999. С.183–205.

¹⁶ По словам сына Пильняка, «письма Замятина, как и все прочие, пропали в 1937 году, когда после ареста бумаги Пильняка были вывезены или сожжены» (Андроникашвили-Пильняк Б.Б. Два изгоя, два мученика. С.126).

1

Коломна. Никола-на-Посадьях,
2-го мая ст.ст. 1921¹.

Второго мая — по народному поверью — начинают петь соловьи. Второго мая я имянинник. Сегодня — второе мая и утро, и я имянинник, и мне хорошо. Вот — знаете, как у Вас в детстве — на окнах жужжат большие мухи и меня прикрыл огромный колокол, именуемый Великороссией и провинцией. Утро, воскресенье, у Николы идет обедня².

Вы понимаете?
Ну вот. Теперь дела.
В понедельник 6-го июня Вы читаете в Союзе Писателей³.
Во вторник или в среду (7-8) Вы читаете в Доме Печати⁴.
Гржебин⁵ говорил мне, что в Петербург он не поедет, но пробудет в Москве до середины июня.

Вот Вам телефон и адрес: Москва, Малая Серпуховка, 6. Тел. 63-21. Николай Сергеевич Ашукин. Напишите, в какой день, с каким поездом Вы приедете (и ему и мне напишите!), он Вас будет ждать. Продовольствия не захватывайте, но захватите простыню и наволочку. Вам — отдельная, уютная комната. Ашукин — очень культурный (один из немногих в Москве и в 100 раз больше, чем я), очень милый человек⁶; к тому-же любит Вас и сейчас пишет вещь⁷, очень интересную и такую, которую следовало-бы Вам взять для “Дома Иск[усств]”. Я приеду в Моск<ву> к 9 часам утра в понедельник 6-го июня. Пожалуйста, не смущайтесь, что не знакомы с Ашукиным, он встретит Вас как родного.

Из Москвы мы проедем в Коломну, — где: — читай выше:
Все мои коломенские удовольствия, маевки — я оставляю до Вас.
Voila!!
На свете уж не так скучно жить.
Письма теперь ходят плохо. Уведомьте меня сейчас же, ибо я буду беспокоиться, — дошло ли?
Теперь у меня к Вам просьба.
(Пожалуйста, если можно)

При сем прилагаю писульку академика А.Е.Ферсмана⁸. По этой записке можно со склада издания (в писульке названо издание, да я не могу прочесть, а Вы знаете, небось!) бесплатно набрать книг. Возьмите все, что у них есть и сложите у себя. Буду в Питере — заберу. Пожалуйста.

Потом — жму Вашу руку, целую Вас и руку жены Вашей, дорогой Евгений Иванович!
Ваш Бор. Пильняк.

Примечания

¹ По новому стилю – 15 мая 1921 г.

² Никола-на-Посадьях — церковь, возле которой находился дом Пильняка. До 1924 г. адрес Пильняка, которым он подписывал письма и рассказы, был: Коломна, Никола-на-Посадьях. Именем этой церкви назван один из сборников писателя, церковь становится отдельным персонажем в письмах Пильняка, проявляя его настроение: «У Николы-на-Посадьях бьют колокола, отбивают часы. Вечер, идет снежок, — мне некуда идти, нечего делать, думаю о том, какой я нехороший. Эх, роман бы написать, или выпить водки!<...> Сегодня опять кого-то хоронили у Николы: стоял и следил в окно. Дни стоят серые, зимние, мои. (П.Н. Зайцеву, 28 ноября 1918 г.); «ударили у Николы в колокол к вечерне, решил написать тебе несколько теплых слов» (П.Н. Зайцеву, 11 февраля 1919 г.), «У Николы по-прежнему перезванивают колокола, по-прежнему они тихи и — сейчас в июне хрустальном, дни и ночи которого я вписываю в страницы моего — второго — бытия. (Н. Ашукину, 10 декабря 1920 г.); «Мне нехорошо, потому что тишина моего Николы нарушена» (М.М. Шкапской, 1 октября 1921 г.) и др.

³ Замятин читал в Союзе писателей в понедельник, 13 июня 1921 г. (см. письмо Замятина жене от 17 июня 1921 г. // Рукописные памятники. Вып.3. С.233).

⁴ Чтение в Доме печати состоялось 24 июня 1921 г. (см.: Замятин Е. Я боюсь. Литературная критика. Публицистика. Воспоминания. С.333).

⁵ В издательстве З.И. Гржебина (1869–1929) в 1922 г. вышли: два издания романа Пильняка «Голый год», повесть «Иван-да-Марья» и сборник «Смертельное манит».

⁶ Николай Сергеевич Ашукин (1890–1972) — поэт, литературовед, библиограф. Автор историко-литературных работ о Блоке, Брюсове, Некрасове, Пушкине. В 1918 г. поселился в доме литератора В.П. Ютанова (М. Серпуховская, д.6): «В светелке, если можно было назвать этим поэтическим словом, — пишет Лидин, — комнатешку с низким, оклеенным глянцевитой бумагой потолком, таким низким, что человек выше среднего роста входил пригнувшись, десятилетие за десятилетием, сложившихся почти в сорок лет, согнувшись над письменным столом, в одной и той же позе, сидел человек, влюбленный в литературу, — Николай Сергеевич Ашукин» (цит. по: Ашукин Н. Заметки о виденном и слышанном // Новое литературное обозрение. 1998. № 31. С.201).

⁷ Речь, возможно, идет о повести Ашукина «Колокол в тупике», которая должна была выйти в издательстве «Мысль», но в связи с его закрытием не была опубликована и позже самим автором уничтожена (см. Воспоминания Ашукина // НЛО 31 [1993. № 3]. С.213).

⁸ Александр Евгеньевич Ферсман (1883–1945) — геохимик и минералог, академик. Сотрудничал с Горьким в Свободной ассоциации для развития и распространения положительных наук (1917–1920) и в Петрокубу (1920-1921). Письмо не сохранилось.

2

Коломна,
Никола-на-Посадьях,
27 мая 1921 г.

Дорогой Евгений Иванович!
Я уже отослал Вам заказное. Почта теперь серьезная. Пишу еще раз. В понедельник 6-го июня Вы читаете в Союзе Писателей. Все москвичи Вас ждут по-настоящему и по-хорошему. Квартира и продовольствие Вам: Мал. Серпуховка, 6, 1, Николай Сергеевич Ашукин (тел. 63-21). Приехав, предупредите, он Вас встретит: народ хороший. Я приеду в понедельник в 10 ч. утра — в Москву, буду искать Вас. Захватите с собой простыни. Затем поедем в Коломну, — скитаться по весям.

Вечер сейчас. Стрижи свербят небо и воздух. Валялся у открытого окна, бил комаров, читал «Мертвые души» и размышлял о Вашем рассказе — о «Куличках»¹. Прочел я его уже давно, все ждал, когда прочет жена, чтобы с ней поговорить. — Хорошая вещь, Евгений Иванович, Ваши «Кулички»! Критика же — глупая вещь: когда нравится, не знаешь, что сказать, и все измышляешь: — к чему бы придраться? — Я человек «беременный»: читаю, вот сейчас, «Мертвые души» — и не доволен, почему не про революцию?! — В Вас есть одно, чего у меня совсем нет и чему я завидую: вы возьмете в одной плоскости и тащите читателя по ней от начала до конца, а я, как черт, которых раньше продавали в баночках в вербное воскресенье на Красной Площади в Москве, не могу не метаться по бумаге: непокойный такой характер. Вот и теперь, пишу, — хотел было серьезную вещь написать, а получается озорство. — Хорошая вещь Ваши «Кулички».

Чтобы не быть голословным, утвердить любовь к Вам Москвичей, доставить себе и Вам приятное, — делаю аморальную вещь — выписываю, из письма Ашукина ко мне, следующее:

«Когда будешь писать Замятину, не забудь напомнить ему, что, если он задумает остановиться у меня, то чтобы захватил постельное белье. Напиши, что видеть его у себя я буду рад. Рассказы его я полюбил давно. Разумею «Уездное». А после нашего разговора с тобой, я перечитал в Скифах его «Островитян». Прелестно! Какая тонкая наблюдательность и юмор, и какое культурное скифство чувствуется в авторе!..»²

Вот, батенька мой. — Хорошо на земле, и хорошо, что есть хорошие писатели! Кланяйтесь жене своей — и простите меня, напишите мне ее имя и отчество, такой уж я невежда. Впрочем, я Вас увижу скорее, чем дойдет письмо.
Ваш Бор. Пильняк.

<приписка сверху слева:>
Расскажите мне про Петербургские новости, про «Д[ом] И[скусств]», про «Лит[ературную] Газ[ету]»³, про Серапионов, про А.М. Ремизова!

Ску-учно!...
Б.П.

Примечания

¹ Рассказ Е. Замятина  «На куличках» (1914).

² Письма Н. Ашукина Б. Пильняку не сохранились.

³ Речь идет о произведениях Пильняка, отданных на публикацию в «Дом искусств» («Поезд № 57 смешанный» // Дом искусств. Пб., 1921. № 1) и в «Литературную газету», издание которой было запрещено (см. Устинов А. Сажин В. Ожог. К истории невышедшей «Литературной газеты» 1921 года // Литературное обозрение. 1991. № 2. С.95). В ЛГ предполагалось напечатать «Съезд. Отрывок из повести «Иван-да-Марья» (Там же. С.100-101).

3

Коломна,
У Николы,
21 июля 1921.

Милый, дорогой, хороший Евгений Иванович!
Пять дней тому назад — проснулся утром, плюнул на все — и вот пять дней делаю три вещи: пишу, сплю, пишу. К черту! будет! Все мои — «Иваны-да-Марьи», «Голые годы» — ерунда. Новой вещи название «Рязань-яблоко»¹.

Вот уже три недели, как вы уехали, и две недели, как лежит Ваша открытка: не писал потому, что старался обходить стол, как убийцы морги, ибо был углублен в сено, картошку, деньги... Все это свалилось: ездил в Рязань, в Дедково. — Теперь пишу, как из ведра.

И литература, и Вы, и Петербург, весь свет — очень хорошо, сплошное озорство! — В Москве не был давно, с тех пор. Подушку вашу еще не отвез: отвезу, как поеду. Как кончу вещь, пришлю ее Вам в Петербург. Вообще — пишу и принимаю заказы: не знаете ли, куда дать, где берут?!

Четверть часа назад прочел Ваше «Послание»²: о-чень хорошо! Ведь Вы очень талантливый человек, Евгений Иванович! Даже не похоже, когда глядишь на Вас: — инженер-мореплаватель, а поди ж ты! О-чень хорошо.

И литература, и Вы, и весь свет — обо всем соскучился. Напишите мне про все. Вот сейчас — позвоните Ремизову, скажите ему, что я обижен на него за его молчание, а также шлю ему поклон, целую и очень нежно люблю!

У меня мысли, как бабы на базаре: очень пестро. Поцелуйте за меня ручку Людмилы Николаевны. Напишите мне. В Туркестан, должно быть, я не поеду.³ — А завтра, чтобы раздохнуть, еду смотреть город Росчиславль, на велосипеде.
Целую Вас крепко.
Ваш Пильняк.

Книг мне у Ферсмана Вы не взяли?! — передайте Губеру⁴, попросите его.

<слева сверху:>
Зазвонили у Николы — Казанская, вечерня.

Примечания

¹ Повесть «Рязань-яблоко» (Московский альманах. Берлин, 1922) в переработанном виде вошла в роман «Машины и волки». «<...> Повесть Б. Пильняка “Рязань-яблоко” для жути написана. Автор хочет, чтобы читателя дрожь пробирала и, надо отдать ему справедливость, он цели своей достигает — читателя дрожь пробирает, дрожь липкая, недужная, неотстающая <...>« (Потапенко Н. // Сполохи. Берлин, 1922. № 11. С. 37-38).

² Имеется в виду «Послание смиренного Замутия, епископа обезьянского» (Записки мечтателей. 1921. № 2/3. С.177–179).

³ О планах такой поездки и ее отмены Пильняк писал Н. Ашукину (под Благовещение апреля 1921 г. С.95) и А. Перегудову (см. письма от 11 июля и 21 июля 1921 г. С. 107, 113). Поездка не состоялась.

⁴ Петр Константинович Губер (1886–1938) — литературовед.

4

Коломна у Николы 21 авг. н. ст. 1921.

Из страны, где живут дикари и где как под колоколом в воде вся Россия звучит, — я приветствую Вас — в разрухе, в голоде, в глупости — прекрасным новым с прекрасной радостью, которая идет по России, по Великороссии, пока, дорогой Евгений Иванович! Как в марте тают снега, и снега грязны, и пахнут тленом, — тает 18-20 година. Это во всей России — сверху и снизу — ворчит первым громом — общественность и сознание своих прав. Я вижу тот мартовский снег, который тает часами, на моих глазах, у меня есть факты.

Два месяца, как от Вас ни строчки. — А я писал Вам. Оба эти месяца у меня — в Коломне прошли, в Коломне, в городе Росчиславле, в Рязани. Жена уезжала на дачу, жил один, питаясь на базаре, без печки и без самовара неделями. Повесть написал — «Рязань-яблоко», сена купил, без хлеба сижу. — А сейчас — вот две недели — отдал себя Всеросс[ийскому] Обществ[енному] Комитету Помощи голодающиv, — устраиваю в Коломне местн[ый] комитет¹, и по горло в голоде.

Уже осень. Дожди идут. И — надо за стол, писать. Сейчас буду писать — про Петербург «Санкт-Питер-Бурх» — и это будет памяти Блока². Напишите мне названия книг, что можно прочитать о Петербурге. Я живу очень тормошно, и мне очень одиноко что-то. Осень. — Приезжайте ко мне на месяц, Евг[ений] Иванович, — писать в тишине! Пожалуйста. Хлеб, ведь, я куплю на днях, — продал «Рязань-яблоко» «Мысли»³.

Два месяца, как Вы — ни строчки. Как Вам не стыдно? — ведь мне так одиноко, и я так мало знаю. Вот, сего дня я пишу Вам мало, — а ведь я могу (и хочу) писать много Вам, занятного, по-хорошему, — быть Вашим поставщиком той штучки, что творится сейчас в России. А тут многое творится. Если Россия умирала и смердила эти годы — сейчас она возрождается, пусть голод и осень, пахнет в май. — Я про Вас много слышу и всех спрашиваю. Напишите мне!

Ну, а что в Петербурге? Что «Дом Искусств»? «Лит[ературная] Газета»? Что, вообще, есть и сущест[вует]. Напишите мне!

Как Вы, Ваши дела, самочувствие? Пишете? Написали пьесу?

Поклонитесь пожалуйста Людмиле Николаевне. Ваша подушка все еще лежит у меня на пианино — простите меня Христа ради. Вот, в среду — обязательно отвезу!
Жму руки. Целую.
Ваш Борис Вогау.

Когда я увижу себя в нем? Можно гонорарий дополучить?! (это приписка — после написания, при перечтении).

<приписка сверху слева:>
Как Ремизов, Тихонов, — все, — Корней Иванович?
Что Ферсман и книги — мне — из Академии?
Целую Вас! Я сейчас очень нежно думаю о Вас!

Примечания

¹ Всероссийский комитет помощи голодающим был создан в Москве 21 июля 1921 г. группой общественных и культурных деятелей с согласия советского правительства. Председателем президиума Комитета был избран Л.Б. Каменев, его заместителем — А.И. Рыков, почетным председателем — В.Г. Короленко. О деятельности Пильняка в этом комитете см. его письмо В.С. Миролюбову от 21 августа 1921 г. (С.121) и М. Горькому от 26 июля 1921 г. (С.114).

² «Санкт-Питер-Бурх» был написан 6–20 сентября 1921 г. и появился с посвящением А. Блоку в книге Б. Пильняка «Повесть Петербургская, или Святой камень-город» (М.; Берлин: Геликон, 1922). Позднее Б. Пильняк писал: «В раскаленный зноем августовский день черным пришло письмо и алой кровью выпали из него лепестки роз, — еще свежие — с гроба Александра Блока. Эту Блокову кровь прислала мне Марья Михайловна. — Кто забудет Блокову кровь?» (Новая русская книга, Берлин, 1922. № 3. С.8). См. также письмо М. Шкапской Б. Пильняку от 20 сентября 1921 г. в дневнике Н. Ашукина (Заметки о виденном и слышанном. С. 214).

³ Повесть «Рязань-яблоко» оказалась «рассыпанной петербургской чекой в альманахе «Мысль» (см. письмо Пильняка Д.А. Лутохину от 3 мая 1922 г. С.165) и была опубликована в «Московском альманахе» (Берлин, 1922. Кн. 1).

5

Коломна, у Николы, 4 сент. 1921.

Ну, голубчик, Евгений Иванович! — по душам: — какие чувства у Вас были — насмешечки, злорадства, сожаления, удивления, возмущения — какие чувства, — когда Вы узнали, что З.И. Гржебин подал обо мне, вкупе с Мережковскими и Куприным, заявление в Союз Писателей о том, что им получено письмо от Московского Госиздата, запрещающее печатать мой роман¹, ибо оный принят, куплен (о чем договор) Госиздатом² —?!..

Я Вам много писем уже писал, и ни одного от Вас — на Вашей душе грех. — А я Вам очень благодарен — вот чем. Подушка Ваша сердце мое томила, — все никак не мог в Москву свезти. Ну, собрался наконец, отвез, — ради нее ко Гржебину пошел (иначе, может, и не удосужился) пришел и —
— ?!???!!!!

Одним словом, в 11 часов, впервые, я узнал от З.И. Гржебина о письме из Госиздата и о суде чести. 20-ть минут двенадцатого я был в Госиздате (ветром несло, потерял спички, ибо руки ничего не держали, будучи в кулаках от судороги), а в первом часу я был у Гржебина со справкой Госиздата (печать, №, подписи) о том, что никакой «роман т. Пильняка «Голый Год» Госиздатом к печати не принят».

Результатов: целый ряд:

1) Подушка Ваша едет в Питер вместе с Зин[овием] Исаевичем.

2) З.И. Гржебин, во вторник 6-го сент., на заседании правления Союза Писателей в Питере должен (теперь, когда Вы получили письмо — был — уже) сообщить, что наше «дело» ликвидировано без Союза, извиниться перед Союзом и прочесть Союзу наше «письмо в редакцию»³ — о том, что «между нами остаются прежние товарищеские и деловые (он вставил!) отношения».

3) Мое «честное имя» имеет в своем синодике глупейший советский анекдот, —
— как и подобает — в вину мне — писателю, забывшему пословицу: лучше с подлецом, чем с дураком, и вообще, по глупости, нищенствующему.
— причем анекдот уже ползущий и поэтому такой, который надо ликвидировать.

4) З.И. Гржебин пять раз протер очки, чтобы пять раз прочесть мою справку, поставившую и его не особенно удачно, ибо — ну, как это называется?! — идти в Союз, не обратившись к живому человеку, в недоразумении повинному (впрочем, серьезно говоря, он ни в чем не повинен, ибо у него — письмо же было!!!).

5) Я лишился удовольствия избить Вайса⁴ и отделался лишь ломотой в кулаках (от напряжения) и отчаянной головной болью.

6) Перед всеми заинтересованными российскими «лит-бытами» (есть и такое!), встает таинственный — ? (надо бы нарисовать в целую страницу величиной и со всех сторон приставить носы из пятерен!) — как случилось? —
—  не держу в секрете, отвечаю:
а) никогда никакого романа я в Госиздат не давал⁵
b) никогда никакого договора о романе с Госиздатом не писал.c) но я должен был получить (не получил) — по письму Луначарского (Луначарский, как и Гржебин, конечно, — знали, что роман будет напечатан у Гржебина; Гржебин, как и Луначарский, конечно, — знали, что я получу премию⁶ — денежный паек — чтоб заткнуть рты тем, кто против «государств[енных]» премий и кто жаждет, все же, «академ[ического]» государств[енного] пайка!} от Луначарского) — от Лито субсидию-премию за то, что написал хороший роман. В архивах Лито лежит такая бумага (за подписью председателя издательско-редакционной коллегии Лито — Ив[ана] Касаткина)⁷, где сказано, что коллегией постановлено по предложению Лунач[арского] оплатить роман Пильняка, дабы поощрить автора, но роман не печатать. Лито понемногу ликвидируется, в частности касса Лито перенесена в Госиздат (помните, Евг[ений] Ив[анович], мы вместе еще ходили?). То, что я ходил в Кассу Госиздата (она же Лито), чтобы получить субсидию; то, что я скандалил там со всеми, начиная с Вайса и Мещерякова (по московскому обычаю, называемому — «подталкивать дело»), добиваясь денег для Лито (чтоб сейчас же их утащить из Лито); то, что по распоряжению Госиздата книга моя «Быльё» направлена Центропечатью в Главбум (ишь, какие слова) — в Главбум на переработку, как бумажный хлам; — все это говорит, что Госиздат: или — : или — : в обоих случаях гнусно, — но во всяком случае так, что и роман мой Госиздат жаждет «оглавбумить»
—  а еще говорит за то, что —
— когда я пришел последний раз в Госиздат, полез к Вайсу за стол и потребовал, чтоб он дал мне справку о договоре, заключенном мною с Госиздатом, —
— он хорошо сделал, дав справку, «как раз наоборот», — ибо бит был бы, даю слово.

7) Последний из семи результатов тот, что больше я уж никогда не пойду на удочки субсидий, и даже на поезде буду ездить — или кроликом, или «на свой счет». Finita!

У Союза Писателей может возникнуть такой вопрос. З.И. Гржебин — подал на Пильняка, а потом взял обратно. Как реагировать? — я полагаю, что никак, ибо З[иновий] И[саевич] — такой же кур во щах, как и я.

Все это — чрезвычайно скучно. Пишу Вам — чтобы Вы знали все подробно и написали мне подробно о том, что было в Союзе: я ведь этого не знаю, я ведь даже не видал того письма, кот<орое> было получено Гржебиным.

В Коломне осень, тихо и хорошо. Буду писать, скучать и размышлять. Напишите мне про петербургские дела! А.М. Пешков, поледний раз в Москве, говорил мне, что «Дом Искусств» (2-ой) — вышел. Там ведь мое путешествие за хлебом⁸? — пришлите мне №-чка три, пожалуйста, или больше. Потом — там гонораришко остался, пришлете? — Потом, может, третий собираете? — Я дал бы повесть о Петербурге⁹, листа на два, памяти Блоку. — Скучно мне, что хорошего на свете?!

Потом — поцелуйте ручку Людмилы Николаевны, Ваши же жму,
и остаюсь —
Ваш Борис Пильняк-на-Посадьях¹⁰.

Итак, жду письма, — это же письмо можно назвать: резиновая подушка.
надул — правда подушка,
спустил — настоящая электрификация, —
совсем, как с Гржебиным.

<приписка слева сверху:>
Евгений Иванович,
—  серьезно, —
напишите!!!

Примечания

¹ Суть скандала заключалась в том, что М. Горький рекомендовал Гржебину роман Пильняка «Голый год», который и вышел, вместе с двумя другими книгами Пильняка, в его издательстве в 1922 г. Одновременно и независимо от Горького А.В. Луначарский рекомендовал роман Госиздату (см. письмо Б. Пильняка в Госиздат от 30 июля 1921 г.). Это и было причиной недоразумения и подозрений в неэтичности, в том числе со стороны Е.И. Замятина (см. также письма Б. Пильняка Л.Н. Замятиной от 4 сентября 1921 г. и М. Шкапской от 7-11 сентября 1921 г.). Считается, что Горький дал санкцию на публикацию «Голого года» и таким образом «вывел» Пильняка «на большую литературную дорогу». Однако, в равной степени, в этом участвовал и Луначарский. Весь конфликт возник на фоне того, что Госиздат 1 марта 1921 «фактически прервал отношения с издательством З.И. Гржебина, мотивируя свое решение отклонением издательства от реализации намеченного плана. Это нанесло Гржебину огромный материальный ущерб» (см. Литературная энциклопедия Русского Зарубежья. 1918–1940. Периодика и литературные центры. М., 2000. С.31). Сведений о заявлении Гржебина нет.

² На письме Б. Пильняка Д. Вейсу от 30 июля 1921 г. есть зачеркнутая резолюция «Принять к изданию». Сведений о подобном договоре нет.

³ Сведений о таком письме не обнаружено.

⁴ Давид Лазаревич Вейс (1878–1938, расстрелян) — заместитель заведующего Госиздатом РСФСР. В письмах Пильняк называет его как Вайс.

⁵ Пильняк не совсем точен, так как роман поступил в Госиздат через ЛИТО и Луначарского (см.: Письмо Д.Вейсу // ГАРФ. Ф.395. Оп.1. Ед.хр.188. Л.89).

⁶ Речь, очевидно, идет об упомянутой «экстренной уплате мне миллиона» (см. Там же.)

⁷ Иван Михайлович Касаткин (1880—1938) — прозаик, приятель Пильняка.

⁸ Речь идет о рассказе «Поезд № 57 смешанный» (отрывок из романа «Голый год»). // Дом искусств. 1921. № 1 (июль 1921). С.36–43.

⁹ Такая публикация не состоялась. Речь идет о рассказе «Санкт-Питер-Бурх».

¹⁰ Сходное по содержанию письмо в этот же день Пильняк написал и супруге Е. Замятина (С.124).

6

Все по-прежнему
Никола и Коломна,
а не какой-нибудь другой
черт.
12 сент. 1921.

Государь мой!
Подушка Ваша — у приятеля моего Гржебина.
Реляция моя о ней и о «Голом Годе» — у Вас.

Письма от Вас жду — чрезвычайно, очень, — теперь с присовокуплением числа и дня, когда будете в Москве: с тем, чтоб я мог Вас вывести оттуда в Коломну. За границу меня не пускают¹, буду в Коломне, чувствую себя застеночно. Пишу новую вещь — не то повесть, не то рассказ — «Санкт-Питерс-Бурх»: о Китае.

Все очень плохо, совсем Китай. Собираюсь на этой неделе уехать на дачу, в Коломне же... Не знаете ли, куда сосватать «Санкт-Питерс»? — В Москве у нас организовалось писательско-издательское содружество (Зайцев, Пастернак, Чулков, Новиков, я и пр.²): Вас памятуем. Будем «скифствовать» до белого каления!

Вот и все. Очень скверно. Поблагодарите Людмилу Николаевну — за план³: пригодился очень.
Вот и все.
Приезжайте!
Ваш Бор. Пильняк.
Пришлите «Дом»⁴ и гонорарии(?)!

<приписка сверху слева:>
У меня под окном — нет березы, — у меня
Никола. А у Николы — событие: жулики сняли у
колоколов языки, потому что языки были
привязаны подошвенным ремнем. Ремни — унесли,
а языки — к стенке приставили.

<приписка слева, снизу вверх:>
А яблоки у меня тоже есть, ими пахнет. Как хорошо, если бы у меня была бессонница: я сплю по 12 часов в сутки (!) — с тоски, от скуки, оттого, что чувствую себя арестантом!

Примечания

¹ Впервые за границу, в Германию, Пильняк поехал в январе 1922 г.

² Эта идея не осуществилась, см. письмо Пильняка Е. Замятину от 17 декабря 1921 г.

³ Не удалось выяснить, о чем речь идет.

7

Коломна.
Пильняк-на-Посадьях
Евгению Ивановичу
Замятину
2-го ноября 1921-го года

Пишет приветствие!
Замутий, епископ обезьянский¹!

Понеже литература в России не есть абстракция, но личности, и поелику личности эти, как рыба в озерах, распределяется на чины китов, акул, сельдей, вобл, пескарей и басклеек, и Вы есть кит, не могу я, рыба-хряк, не высказать Вам последний раз мою обиду за неписание Ваше из Санкт-Питер-Бурх-озера в Коломну-заводь. По земле же русской ходят разные слухи.

1) Пишет Вяч. Шишков, что «Д[ом] И[скусств]», № 2, не выйдет, ибо сам себя убоялся, несмотря на то, что напечатан уже, — не выйдет во мрак неизвестности. Так ли это и какая вообще здесь зарыта собака?

2) Яковлев и Ашукин говорили Вам о нашем Московском собратстве 10, — что Вы нам дадите, как, когда?

3) В Москве был диспут о том, что иссякла ли или не иссякла русская беллетристика, вообще о ее кризисе. И докладчик, Львов-Рогачевский², сообщил, что литература беллетристическая выедет, будучи вывезена пятью писателями, в том числе Вами и мной. Оппоненты Ваше имя оставили бесспорным, но по поводу меня (ошибочно, конечно!!) не соглашались.

Эти три пункта имеют коренную связь между собой. Я живу очень хорошо, кроме моего сожительства с издателями и скукой. Поэтому — мой паспорт в Наркоминделе на предмет загр<аничного> паспорта³ (хлопочет Луначарский), а я на той неделе уезжаю недели на полторы (а может и не уеду, — я все лето уезжаю ни с места) поеду к Сызрани, в голодающую. Поэтому — у меня к Вам вопрос. Гржебин Зиновий говорил мне, что моя «Марья»⁴ будет печататься в Питере в альманахе вместе с Вашим «Севером»⁵, — вот я и не могу ни от кого добиться, что, как и когда это будет. Кроме издательств, я боюсь еще другого сожителя: цензуры. Как с ней в Питере? Напишите мне про это, пожалуйста.

В Коломне очень тихо. Ездили охотиться на волков, — по чернотропу. Теперь ждем снега. Эх, с поросенком бы!.. После «Рязани»⁶ я написал два рассказа по листу, сейчас пишу еще рассказ листа в два⁷, — и замолкаю, по меньшей мере, на полгода, ибо запутался окончательно. Большое плавание — моему кораблю — не по носу табак, и грех тем, которые вдруг выдумали из меня российского писателя.

Милый! Евгений Иванович! Напишите мне, ей-Богу скучно!
Ваш Бор. Пильняк.

<приписка слева сверху:>
Поздравьте!:
У меня родился наследник моего престола, Андрей Борисович Вогау-Пильнячек. Сегодня в три часа дня ему исполнилось две недели⁸. Мир встретил его пасмурно, ибо он уже испытал сладость касторки.

Примечания

¹ Шуточное обращение в контексте ремизовского ОБЕЗВЕЛВОЛПАЛа. См. письмо Пильняка Н. Ашукину от 10 декября 1920 г. С.87.

2 Василий Львович Львов-Рогачевский (Рогачевский; 1874–1930) — критик и историк литературы. Возглавлял литературно-художественный кружок «Звено», состоял членом Общества любителей российской словестности, входил в правление Всероссийского Союза писателей, а также — в Государственную Академию художественных наук (ГАХН).

³ Пильняк получил паспорт 7 декабря 1921 г. в Москве, см. письмо Пильняка Н. Ашукину от того же дня. С.138.

⁴ Повесть «Иван-да-Марья», посвященная М. Горькому и запрещенная ГПУ, впервые, в результате хлопот Л. Троцкого, появилась в сборнике «Смертельное манит» (М.: Издательство З.И. Гржебина, 1922) и отдельной книгой (Берлин; Пб.; М.: Издательство З.И. Гржебина, 1922). В 1923 г. о разрешении переиздания этого рассказа безрезультатно ходатайствовал Луначарский (см.: Блюм А.В. Из переписки А.В. Луначарского и И.П. Лебедева-Полянского // De Visu. 1993. № 10. С.16–23). При жизни автора эта повесть больше не переиздавалась, за исключением единичной публикации ее переработанного варианта под названием «Чертополох» в 1929-1930 гг. в восьмитомном собрании сочинений.

⁵ Повесть Замятина «Север» (1918) была опубликована в «Петербургском альманахе» (Пб., 1922). См. также: Замятин. Наследие. С.234.

⁶ Повесть «Рязань-яблоко». См. примеч. 1 к п. 3 и примеч. 3 к п. 4.

⁷ Имеются в виду написанный в августе 1921 рассказ «Татарские серьги» (опубл.: Московский альманах [Берлин]. Кн.2 [1923]. C.32–43; другое название «По старому тракту» или «Числа и сроки»). 20 сент. 1921 г. был закончен рассказ «Санкт-Питер-Бурх» (см. п. 6). Рассказ «Метель», опубликованный под названием: Мятель // Вестник литературы. 1922. №. 1. С.5-6 (отрывок).

⁸ Сын Андрей родился 18 октября 1921 г. См. письмо Б. Пильняка Н. Ашукину от 28 октября 1921 г. С.134–136.

8

Коломна, Никола.
7 ноября 1921.

Дорогой Евгений Иванович!
Письмо Ваше — получил, имянинник. Вам отослал третьего дня, поэтому сегодня — короток. Вас и Ваших башмак — жаль. На Вас, что Вы пишете статьи, а не рассказы¹, — сердит! Во Львы Толстые — не выйду, хоть ребятенышь и орет.

Пишу-ка Вам: по делам... ужасно деловой!

Вы собираете III «Дом Искусств»²? — «Санкт-Питер» — давно уже продан, сейчас кончаю «Великую Субботу» — и тоже уже продал. А вот начинаю — по любовному — малюсенький рассказ «Озера»³, — это для Вас; только это не про революцию, а про любовь, про тихую жизнь, про себя. Можно? Вы, конечно, не ответили еще мне на мое последнее письмо (и – по-разному бывает, оказывается! — хорошо, что не ответили) — и поэтому, напишите мне, когда срок присыла рассказа. На бумаге его еще нет. ... Ну, конечно, пропишите и про гонорар...

Вот и все.

Да (по секрету) 1) я собираюсь в Питер с'ездить⁴ 2) — где сейчас Горький⁵?
Если-бы Вы знали, как мне скучно!
От меня и доктора-строгого⁶
Вам и доктору-нестрогому⁷
Поклон.
Бор. Пильняк.

<приписка слева сверху:>
На-пи-ши-те мне!

Примечания

¹ Возможно, речь идет о статьях «Я боюсь» (впервые: Дом Искусств. 1921. № 1) или «О синтетизме» (впервые: Анненков Ю. Портреты. Пб. 1922).

² Третий номер «Дома Искусств» так и не вышел.

³ Сведений об этих произведениях нет.

⁴ В связи с поездкой в Берлин через Эстонию, 7 января 1922 г. Пильняк получил визу в эстонском консульстве в Москве (см.: Зайдельсон Е. По следам письма Бориса Пильняка // Таллинн, 1989. № 5. С.114). По пути в Германию Пильняк остановился в Петрограде, где выступил 13 января 1922 г. в Доме литераторов (см.: Вестник литературы. 1922. № 2-3. С.36-37): «<...> Пильняк прочитал новый рассказ “Мятель”«. После чтений завязался оживленный обмен мнениями, в котором приняли участие П.К. Губер, К.А. Федин, М. Шкапская, Л. Лунц и др., а также оба гостя» (Летопись Дома Литераторов. 1922. № 3. С.8). Визит Пильняка и Кусикова в Петроград вспоминает К. Чуковский: «На руках у них были шалые деньги, они продали Ионову какие-то рукописи, которые были проданы ими одновременно в другие места, закутили, и я случайно попал в их орбиту: я, Замятин и жена Замятина. <...> Пильняк длинный, с лицом немецкого колониста, с заплетающимся языком, пьяный, потный, слюнявый — в длинном овчинном тулупе — был очень мил. <...> (Пильняк, при всем пьянстве, никогда не забывает своих интересов: Губер написал о нем рецензию, и он хотел поощрить Губера к дальнейшим занятиям этого рода.) Он кликнул извозчика — и мы втроем поехали на Пб. Ст[орону]» (Чуковский К. Дневник. 1901–1929. М., 1997. С.198-199).

⁵ Горький 16 октября 1921 г. уехал из РСФСР в Германию на лечение и пробыл на разных курортах два года (см.: Русские писатели. ХХ век. Биобиблиографический словарь. Т.1. М., 1998. С.387).

⁶ Мария Алексеевна Соколова -- первая жена Б. Пильняка.

⁷ Людмила Николаевна Замятина (1887–1965) — жена Замятина, врач, умерла в эмиграции.

9

Коломна, у Николы,
17 дек. 1921.

Дорогой Евгений Иванович!
Ваше письмо — в день субботный — было мне субботой истинной. Шлю Вам доверенность, слова и просьбы. Сам я, все же, д[олжно] б[ыть], уеду в Берлин: дело в том, что я поеду не эмигрантом, а гражданином Российской Республики — посмотреть, ненадолго. Приехав же, напишу повесть¹.

Вот Вам мое коломенское событие: три дня тому назад, закончив рассказ «Пряник медовый с миндалиной посреди»², — одновременно закончил я новую книгу рассказов, в 8 ³/4 листов, написанную за эту осень. Книжке названье: «Коломна, Никола-на-Посадьях». Слово об этой книжке — интродукция. Все рассказы этой книжки³ — сейчас в наборе. Месяца через два она освободится.

Я шлю Вам доверенность, — если ее надо заверить, заверьте в Союзе Писателей. По договору с Гржебиным, он платил мне по 100 т.р. за лист романа — для альманаха, а отдельное издание романа — из 10 %. Поэтому гонорарного вопроса пока поднимать не следует: 10 %-ая оплата ясна сама собою (узнайте только, мимоходом, сколько экземпляров печатается). Просьбища же у меня к Вам — вот какая: возьмите у Гржебинцев книжку мою «Иван-да-Марья», пришлите ее мне возможно скорее, я сделаю, чтобы она не походила на обед, которым угостил Вас ваш комрад. Пожалуйста. Я припоминаю — в книжке есть не только плохие рассказы, но и глупые ляпсусы. Пожалуйста. Мне б хотелось получить эту книгу до заграницы. Новая книжка не будет «Ив[аном]-да-Марьей» (будет без Ив[ана]-да-Марьи)⁴ — поэтому она не будет связана сроком напечатания «Ив[ана]-да-Марьи». Пожалуйста.

И еще просьбища. Вы все время мажете меня по губам «Домом Искусств» -- пришлите мне полтора экземпляра, все равно, без обложки!

Тут последние две недели я провел в Москве. В Москве — столпотворение вавилонское, штук пятнадцать альманахов, все те же и же же. У меня нет ни одной рукописи (рассказ, конченный, третьего дня, продан — уже). Возникли «Слово», «Шиповник», «Земля», а все больше трехнедельных удальцов. Впрочем, я больше пьянствовал и «нравился» ВЦИК — а от издателей бегал, ибо много уже погрешил разными многоженствами, отчего бывает кисло на душе⁵. Журнал наш, о котором писал я, Яковлев и Ашукин, д[олжно] б[ыть], не осуществится, ибо ребятки (кроме Ашукина, впрочем, — не везет человеку! не берут человека!) обалдели и все рассовали, и все откладывают «окончательный сговор» на «три недели». Вы пишете роман⁶, — мне уже писали, кое-кто петербуржцы, что Вы «нарочно расстраиваете печень, чтобы ...» (угадайте — кто? — не Губер, только). Очень хорошо, что пишете роман, а то «черти драковые» (Наташка-дочь переделала в драковых из драповых), даже Зайцев и Новиков (наши московские киты) начали, подобно мне, писать вещи с «разорванным планом»⁷! — Я, в частности, решил теперь только писать, не печатать: первую же вещь, которую напишу, пришлю Вам в «Завтра»⁸.

В Коломне — снег, тишина, мороз. Скоро уже Рождество, народы его предчувствуют: вчера играл в преферанс, а сегодня приглашен на «журфикс» — в Щурово, на лощадях, к инженерам.

Ну, целую Вас крепко.
Ваш Пильняк.
Наши — кланяются!
Поклон мой доктору нестрогому!

<приложение 1:>
Доверенность.
Доверяю — Евгению Ивановичу Замятину — все мои авторские права и обязанности для ведения моих литературных дел в Петербурге.
Бор. Пильняк
Коломна.
Никола-на-Посадьях.
17 декабря 1921 г.

<приложение 2:>
Книгоиздательству З.И. Гржебина.
от Бориса Андреевича
Пильняка (Вогау)
Очень прошу издательство вернуть мне (через Е.И. Замятина) рукопись книжки рассказов «Иван-да-Марья» (без повести того же названия, кот<орая> должна появиться в альманахе). Я хочу просмотреть вновь эту книжку, ибо в ней есть никудышные рассказы, которые я заменю. Пересмотрев, я верну эту книжку, в улучшенном и дополненно-измененном виде. Сделаю все это я очень скоро. Пожалуйста.
Бор. Пильняк
Коломна.
Никола-на-Посадьях.
17 дек. 1921 г.

Примечания

¹ Речь идет о повести «Третья Столица» (М.: Круг, 1923. Кн.1).

² Рассказ с таким названием неизвестен.

³ Сборник «Никола-на-Посадьях» был издан в 1923 г. издательстве «Круг» в следующем составе: «Его Величество Kneeb Piter Komandоr», «Числа и сроки», «Лесная дача», «Санкт-Питер-Бурх», «Третья столица», «Три брата», «Рассказы о морях и горах» (Всегда командировка. — Волчий овраг. — Первый день весны. — Моря и горы), «Мятель».

⁴ Речь идет о сборнике рассказов Б. Пильняка «Смертельное манит» (М.: З.И. Гржебин, 1922), который вышел с повестью «Иван-да-Марья».

⁵ Имеется в виду продажа Пильняком под разными названиями одних и тех же рассказов в различные журналы, что было продиктовано голодным временем и необходимостью кормить жену и малолетних детей.

⁶ Роман Е. Замятина «Мы».

⁷ Чуть позже Замятин писал о Пильняке: «Вся лаборатория Пильняка — налицо: все то же постоянное смещение планов, тот же “многофазовый ток”, вклеивание документов, типографические трюки» (см.: Е.З. О сегодняшнем и современном // Русский современник. 1924. № 2. С.268).

⁸ См. запись Чуковского в дневнике от 7 июня 1919 г.: «Мы с Тихоновым и Замятиным затеяли журнал “Завтра”, “внепартийный” ежемесячный журнал, посвященный вопросам литературы, науки, искусства, техники, просвещения и современного быта» (Чуковский К. Дневник 1901–1929. М., 1991. С.112). Ответственным редактором должен был стать М. Горький, издателем — З.И. Гржебин (см.: Замятин. Наследие. С.477). В альманахе «Завтра» произведения Пильняка не выходили.

10

Ревель¹ 19 янв. 1922.

Родной мой князь обезьяний!
Ревель тебе кланяется и просит передать, что посылка на днях будет выслана, на что взят у меня твой адрес. Я же кланяюсь наипаче, — тем наипаче, что виновен перед тобой.

Все письма, что были у меня, и рукопись Шкловского² мне пришлось сдать в русской таможне, т.к. их, оказывается, нельзя перевозить за границу. Письма не так страшны, но рукопись Виктора Борисовича меня удручает; поэтому в таможне я условился, что ее вернут ему в Питер и оставил деньги на марки. Если же не вернут, попросите В<иктора> Б<орисовича>, попроси пожалуйста, выписать ее по адресу: Ямбург. Ямбургский пропускной пункт.

Там она.

Тебя, Людмилушку — целуем крепко.
Ревель — нам — является продолжением СПб-а.
Твой Борис.

<приписка слева сверху:>
Выезжаю отсюда через неделю.
Мне здесь предлагают продать роман³ —
за 150 мильон[ов] сов[етскими] деньгами.

Примечания

¹ Письмо написано до дороге в Германию. Пильняк и Кусиков прибыли в Ревель (Таллинн) 16 января 1922 г.

² Виктор Борисович Шкловский (1893–1984) — писатель, литературовед. Возможно, речь идет о его рукописи (или части) «Ход коня», которая была подготовлена к печати летом 1921 г., но не публиковалась. После вынужденной эмиграции через Финляндию 14 марта 1922 г. (см.: Шкловский В.Б. Письма М. Горькому [1917–1923 гг.] // De Visu 1[2]'93. C.30) Шкловский в июне 1922 г. приехал в Берлин. Уже в июльском номере журнала «Новая русская книга» издательство «Геликон» объявило публикацию книги «Ход коня» (см.: Шкловский В. Гамбургский счет. Статьи. Воспоминания. Эссе 1914–33. М., 1990. С.490).

³ Роман Пильняка «Голый год» первым и вторым изданием вышел в издательстве Гржебина в 1922 г. Вместо романа, в Ревеле в издательстве «Библиофил» в 1922 году вышло второе издание сборника Пильняка «Былье».

11

Коломна, У Николы, 5 апр. 1922 г.

Замутий, родной, князь обезьянский!
Вторник той недели выкинул меня из Берлина, чертовщиной метнулись Литва и Латвия, Москва всемирною грязью поразила: — там, в Берлине, я получил письмо, что жена больна сыпным тифом, — это было рубежом той тоски, которой тоскует все русское за границей. В Москве упал я в лужу сплетен и гадостей, — наших, литературщенных. Я глубоко возмущен тем, что было с тобой¹: как все у нас по-хамски и бездарно, — это я говорю о московской — тебя — травле. Ты был прав, упрекая меня за «красно-новство», хотя Воронский² — очень хороший человек. — О хамстве нашем — о тебе — о свалке — я хочу написать вслух, и напишу.

Ну, да. А вчера я приехал в Коломну, в тишину, в теленка на кухне, в картошку, — и в стол. Первое, что я пишу в России, — это вот это письмо, тебе: всего, всего хорошего тебе. Приезжай ко мне, пожалуйста. Я устал от трепни, сяду писать, все время буду в Коломне: роман затеваю, «Третью столицу»³. Через несколько дней я напишу тебе подробно, сейчас — весточку лишь подать, и о делах. Просили кланяться тебе низко: Алексей Михайлович с Серафимой Павловной (письма они ждут от тебя) — и Сергей Порфирьевич с Елизаветой Викторовной⁴ (адрес их: Berlin, Aschaffenburger Str. 22, Fr. Ruhl эта фрейлен Рюль им и передаст письмо) (Можно послать с Кузьмичем). — В Берлине было очень тоскливо, в сущности, — Ремизов прав, когда не советует туда ехать.

Ну, да. А в Коломне — телята, заботы, картошка, полубезденежье, сиротство. Поэтому: — ну, как не стыдно, — обещал прислать жене № «Дома Искусств», и не прислал, — пришли обязательно; ведь я, как-нибудь, имею право на авторский экземпляр: пришли обязательно. Потом, если попадались журналишки-газетки, где было обо мне⁵, — пришли, если есть, или напиши, где было, если нет под руками (а лучше — купи и пришли).

И второе:

Доверенность.
Доверяю Евгению Ивановичу Замятину получить из Петербургского отделения издательства З.И. Гржебина гонорар за роман мой «Голый год», коей должен быть начислен из рассчета 10 % обложечной цены и, по договору, выплачен при калькуляции и выходе книги.
Бор. Пильняк-Вогау.
Коломна, Никола-на-Посадьях, 5 апр. 1922 г.

Как подобает, я сижу без денег. В Берлине, с Зиновием Исаевичем я заключил договор из 15 %, в немецк[их] марках, с правом — за ним — приоритета, — и этим договором предусмотрено, что договор, заключенный в России, является самостоятельной операцией, по коей расчет мне надлежит произвести в сов[етских] рублях. Авансами, в России, я забирал: от З[иновия] Ис[аевича] 1.200 т[ысяч] р[ублей] от Товия Наумовича⁶ 11 (одиннадцать) миллионов, и ты, Евгений, должен был получить в Питере 1 миллион, — итого тринадцать миллионов двести тысяч. В Москве выходит, у Товия Наумовича, мой том «Никола-на-Посадьях» (так названо вместо «Ив[ана]-да-Марьи») — и (как раз после Пасхи!!!!) я должен получить двести миллионов: — с Товием Наумовичем мы условились, что 11 миллионов и 1.200 тыс[яч] он будет вычитать с меня, — поэтому петербургское отделение — за «Голый год»⁷ — должно вычесть только один — твой — миллион. Так им и объясни. Если роман уже вышел, попроси прислать мне экземпляров, возможно больше. Если тебя тормошно возиться с деньгами, попроси выслать прямо в издательство, только поторопи: денег нет. По-жа-луй-ста.

Милый, родной, хороший — очень хороший! — Евгеньюшка, приезжай ко мне, пожалуйста, пожить, побродить, поскучать. Поцелуй ручку Людмилушке, пожелай ей всего, всего хорошего. Всего, всего тебе — тоже — хорошего.
Твой Бор. Пильняк.

А «Дом Искусств», и еще что где мое или обо мне:
При-ш-ли. И «Голый год» тоже вели прислать (хотя, почему-то я не верю, что он появится здесь).

Примечания:

¹ В феврале 1922 г. в «Петербургском сборнике» были опубликованы сказки Замятина «Арап» и «Церковь Божия». Весь сборник, который считался выступлением учеников Замятина в Доме литератора, сурово критиковался. Имеются в виду критические выступления вроде С.М. Городецкого, который писал: «Умный и талантливый руководитель группы Евгений Замятин, к сожалению, целиком остался в старом, и вместе с техникой передает своим ученикам свою квель и плесень идеологическую» (Известия. 22 февраля 1922 г.), и П.С. Когана, который написал: «Писатель Замятин застрял в России и замечтался о цилиндрах и проповедях викария». См.: Литературные заметки: Писатель Замятин // Правда. 22 марта 1922 (цит. по: Галушкин А.Ю. Е.И. Замятин. Письмо А.К. Воронскому // De Visu. 0/92. С.12, 21).

² В журнале «Красная Новь», редактором которого был Александр Константинович Воронский и в котором постоянно появлялись критические статьи о нем, Пильняк начал печататься в 1921 г. «Красно-новство» Пильняка, кроме того факта, что журнал московского политпросвета являлся некиим литературным центром Москвы того времени, объединившим молодые силы литературы, объяснялось еще и завязавшейся на всю жизнь дружбой писателя и А. Воронского.

³ Свою повесть «Третья столица», написанную сразу же после возвращения из-за границы, по горячим следам (Красная горка — Петров день), Пильняк предварил посвящением: «Эту мою повесть, отнюдь не реалистическую, я посвящаю Алексею Михайловичу Ремизову, мастеру, у которого я был подмастерьем. Бор. Пильняк».

⁴ Сергей Порфирьевич Постников (1883–1964) — публицист, библиограф; Елизавета Викторовна Постникова, его жена.

⁵ О Пильняке писали много и постоянно. Только в начале 1922 г. о нем вышло: Ремизов А. Крюк. Память петербургская // Новая русская книга (Берлин). 1922. № 1. С.7-8; Воронский А. Литературные отклики // Красная новь, 1922, № 2; Осинский Н. Побеги травы. (Заметки читателя) // Правда. 1922. 30 апр.; Соболев Ю. О птицах мертвых и живых // Журналист. 1922. № 1. С.39-40; и др.

⁶ Очевидно, Товий Наумович Гржебин, родственник и сотрудник Гржебина в Москве.

⁷ За все кратковременное сотрудничество Пильняка с издательством З.И. Гржебина у него там вышли кроме двух изданий романа «Голый год» (Пб.; Берлин. 1922; Берлин; Пб.; М.,1922), отдельное издание повести «Иван-да-Марья» (Берлин-Пб.— М. 1922) и сборник «Смертельное манит» (М., 1922).

12

Коломна, 30 апр. 1922 г.

Замутий, родной, милый!
Все эти дни сижу за столом, сочиняю всякую чертовщину, чувствую себя несуразно, — поэтому не написал тебе сразу.

А написать хочется, потому-что очень скучно. — Сейчас 30-ое апр., — 15 мая (по-новому, по-старому — 2) я имянинник: приезжай, тащи Людмилушку, — тащи роман (очень его хочу знать!), — а у меня тишина, благодать и чертовщина. —

—Вчера вечером пришли и рассказали: была в больнице у Мар[ии] Алекс[еевн]ы завхозка, дама как дама, у нее дочь, девочка, помню ее без штанишек, теперь ей 16. Рядом с нами, в подвале такой же избы, как моя, — в подвале, — с железкой, — живет сапожник лет 45, у него жена, 2-е детей, жена ходила к нам полы мыть, живот веревкой подвязан, отвратительная, — и он такой же. — И вот эта девочка, гимназистка, живет с ним, ходит к нему ночевать. — Не пойму. За хлеб? — не пойму, — не осмысляю, — и засело занозой. —

— Пасху пьянствовал, как подобает. — За почетного Анатоля Франса: Вс. Иванову (или еще кому?) надо уши драть¹. Дни у нас тихие, благополучные, всяческого продовольствия много.

— При-ез-жай-те-е!!!

Я в Питер собираюсь, как напишу это новое мое сочинение: зарок дал.

Вот, между прочим, — дело. В Риге в советском «Новом Пути» появились — твоя «Автобиография» и мой «57» (собственно — «57»: это твоя выдумка), потом отрывки из тебя, потом длиннейшая статья Чуковского. Все это без указаний, откуда взято. Будучи в Риге, я пошел это дело разъяснить (а кстати и гонорар взять), — а мне там сказали, что все эти вещи прислал, с нашего (и моего, т.е.) согласия некий петербургский литератор Лившиц² что он и гонорар получает — продовольствием. Я все-таки (хоть и дважды платила редакция) — гонорар собрал, что-то баснословно хорошо. — Это тебе для информации. Разъясни Лившица. — В России тебя «обижают», — а в заграничной прессе тобой «товар показывают» (кстати: я не замедлил, конечно, сообщить «коллегам», что после их статей Альманах «Д[ома] Л[итераторов]» идет вторым изданием. Овце-Коган³ обескуражен, обижен и на днях получит партийно-дисциплинарный выговор. Я-же блядовать⁴ — решил кончить, будет, — а то и так в трубадуры затягивают... ох, и весело же будет потом на рожи смотреть — трубадур)⁶ —

— При-ез-жааай!!!

И еще к тебе просьба:
Сходи как-нибудь к Гржебину, распорядись послать мне экземпляров и вышли денег: сижу так, что приходится занимать на марки. Очень скучно. Пожалуйста. И еще пришли «Дом Искусств»

Милая Людмилушка!
Да, как-раз под Пасху я вспоминал Каменноостровский⁶, вас обоих, как тогда я впервые увидел у Замутия из под манжет — чертенят. — Прошел еще год. — И, конечно, я скоро приеду в Питер, к Вам. Как-то так случилось, что Питер — в мире — самый родной мне. Вот, попишу, приеду, — а пока замотался, надо оглядеться. — Выдерите уши Иванову Всеволоду за Франса. — Кусиков очень хороший человек, только его не перепьешь, а потом — восточный: помнишь, — у Ключевского есть рассуждения об азиатской (русской) дипломатии. Я человек сырой. Мы с ним — в Берлине — расстались приятелями.

Людмилушка, Милая, —
— надо тебе с Замутием к нам приехать, у нас очень сейчас хорошо. Потом вместе в Питер — — — ? Весна.

Целую обоих вас крепко.
Ваш Бор. Пильнячек.

Пи-ши-те!

Присылайте, если можно, всяких книг! — с твоими, Замутий, вещами.
Людмилушка, будешь в «Д[оме] Л[итераторов]» — отдай записку Губеру⁷.

Примечания

¹ А. Франс получил Нобелевскую премию осенью 1921 г. и пожертвовал денежное вознаграждение в пользу голодающих в России (см.: Флейшман Л. Русский Берлин, 1983. С.343). О чем идет речь в письме, выяснить не удалось.

² Возможно, имеется в виду Я.Б. Лившиц, глава издательства «Полярная звезда».

³ Петр Семенович Коган (1872–1932) — критик-марксист. См. его статью: Письма о литературе. Письмо 3-е. О таланте, литературе «на заказ» и о «половой» революции Бориса Пильняка // Известия. 1922. 6 окт.).

⁴ Имеется в виду — заигрывать с властью для издания своих произведений. «Я все обращался к Вам с просьбами, потому что трудно существовать, — писал он Луначарскому 26 июня 1921 года. — Простите меня, пожалуйста. Больше я этого не буду делать» (С.106). Пильняк уже в те годы вел дружбу и знакомства со многими партийными деятелями, многие из которых благоволили к писателю и оказывали ему поддержку (Троцкий, Луначарский, Каменев, Зиновьев, Воронский и др.).

⁵ Пильняк в это время работал над повестью «Третья столица» и предвкушал реакцию на его новое произведение, которое разрушало создаваемый кем-то о нем образ «трубадура» власти и «официальной революции».

⁶ Замятин в это время жил на Карповке, 19, недалеко от Каменноостровского проспекта.

⁷ На оборотной стороне письма нарисован автопортрет с разъснениями: «Я теперь вот какой: Внутри Очки, как у Зиновия Гржебина / крахмал / ручка «Монблан» / жилет / часы с цепочкой / складка / анг. трубка / настоящий, кожаный бумажник (твой же, Замутий, — хранится реликвием) / лак / Наруже: трость / пальто серое / лайк-перчатки».

13

Коломна,
У Николы, 23 июня 1922.

Евгеньюшка, милый, вождь!
(читал я в Утренниках, № 2, об этом¹)
Две недели тому назад я написал тебе², что обокрали меня в Москве на вокзале, умолял приналечь на Гржебина, чтобы гонорар прислал: ни копейки я не получил, ни копейки в доме, — надо луга снимать для сена, — на днях приезжает мать и сестра из Саратова³, — еще раз пишу тебе с умолением. Деньги дешевеют, денег нет. Устрой так, чтоб высылали (авторские мне прислали, но, ей-Богу, я пишу не для побрякушек, — на авторские не купишь сена). Напиши хоть мне, почему не платят: я, по крайней мере, устроил бы тогда «тарарам». — Ради Бога!

Через неделю кончаю «Третью Столицу» — «самую шуточную и самую серьезную мою вещь (твои слова)», — вчера ночью всю ночь протаскался у Коломенки, в Городищах⁴ (помнишь, вместе ходили смотреть «татарскую печать, мамаеву»?), — ночь была всего минут двадцать, — в Питере теперь совсем ночей нет, — - мог бы через две недели приехать к вам в Питер, — нно: украли бумажник и едет мать, — опять откладывается поездка.

В Москве у Гржебина вышел еще том моих рассказов⁵, как получу авторские — пришлю, не покупай (но если будет возможность взять «за так», конечно, бери, отдать неимущему). И в Москве Товий что-то не расплачивается. Но до Москвы-то рукой подать, я доберусь сам. Что-то это мне не нравится. — В Москве о нас с тобой много говорят: говорят, что «Островитяне» и «Г.Г.» — лучшие книги, что вышли за эти годы. Нас с тобой черт ниточкой связал: получил вчера письмо из Москвы, один «умных дел мастер» — написал о нас статью: противо-по-ставляет⁶!

Да, так-то. Книги выходят, гонораров не платят, говорят хорошие разговоры, — а вот где напечатать «Третью столицу» (4-5 листов) — не знаю (для отдельного издания она продана «Слову», в Берлине), — не знаешь ли, так, чтобы это было скоро и не меньше 100 за лист.

А в Питер, все равно, если не сейчас, то попозже — приеду. ТЕБЕ, ЛЮДМИЛУШКА, ПОКЛОН —

А если Вы оба соберетесь ко мне, буду ОЧЕНЬ рад: тем паче, что в Коломне, у Николы мои дни подсчитываются: осенью меня здесь уже не будет, я переезжаю в Деревню, в Кривякино, в усадьбу, поближе к Москве.

Евгеньюшка, милый, вожак! — ради Бога, отпиши мне про Гржебинов & гонорар, СКАЖИ, чтоб слали, а то буду скандалить. ЛЮДМИЛУШКА, ПОТОРОПИ — ПОТОРМОШИ ЕВГЕНЬЮШКУ — - -

Целую Вас обоих крепко.
Получил твое, Людмилушка, письмо.
Скажи Гржебину, что я буду драться, МОРДУ РАСШИБУ. ДЕНЬГИ нужны.

С письмом Чуковского виноват не Чуковский, а Толстой. Думаю, что это письмо частное: за глаза и царя ругают. Я, вообще, никогда не сержусь на людей, — и думаю, что в данном случае Чуковского пожалеть надо, он уж и так обжигался много — на Уэллса, теперь: я это объясняю «детскостью» его характера. Толстой же поступает по-свински, вообще, обалдел. И Толстого мне жалко. —

— А меня понимать надо просто: не нравится мне «Накануне», нехорошо, — письмо мое, конечно, эзопское, — нно...

Из «Накануне» я ушел, о чем оповестил миру письмом в Утренники, Новую Русск[ую] Кн[игу] и в «Накануне».

Если бы ты знал, Евгеньюшка, какую свистопляску это вызвало в Москве у начальства: очень сердиты — — —

ЛЮДМИЛУШКА
ЕВГЕНЬЮШКА} НАПИШИ!

Я теперь Коломенский абориген:
на Москву сердит и
туда носу не кажу.

 Евгеньюшка, ты близок к «Эпохе» —
— нельзя ли туда продать листик, полтора, —
печатанное уже, для маленькой книжечки — ??
сколько платят — — —

И еще:
В Париже выходит журнал «Clarte», — в Питере (печатали) есть его экземпляры — как бы найти его адрес? — если можешь, пожалуйста. Очень надо. Во главе этого журнала стоит А. Барбюс,
можно и его адрес.

<Внизу, зачеркнуто:>
Евгеньюшка, — ты книжнык — Ремизов мне несколько раз писал, —
просит выслать ему (для издания, для хлеба) книги его:
Русския женщины, изд.  Скифы
Лук укрепа, изд. Лукоморье
Бесовск. Действо
Иуда                             } Тео
Николины притчи, — Парус.

Сам знаешь, как сидеть без своих книг. Достань, пошли ему.

Примечания

¹ «Утренники» (Пб., 1922. Кн. 2). В этом номере был опубликован рассказ Пильняка «Город Росчиславль», там же в портретной галерее «Утренников» помещены портреты Замятина и Пильняка, а также — опубликована рецензия (С.143) Б[ез] п[одписи] на кн.: Замятин Е. Островитяне: Повести и рассказы. — Пб.; Берлин: Гржебин, 1922.

² Письмо не сохранилось.

³ Мать Пильняка — Ольга Ивановна Савинова (1872-1940) — из старинной саратовской купеческой семьи. В доме бабушки со стороны матери в Саратове Пильняк жил вместе с родителями, обучался там в первом классе гимназии до 1907 г., когда семья переехала в Богородск (ныне Ногинск). Туда через несколько лет вернулись родители Пильняка. Сестра — Нина Андреевна Вогау (1898–1969).

⁴ Деревня под Коломной, позже стала частью города.

⁵ Сборник «Смертельное манит» (М., 1922).

⁶ В № 2/3 журнала «Вестник литературы» за 1922 г. была опубликована статья «Б[ез] п[одписи]» о Замятине, где его творчество анализируется в сравнении с творчеством Пильняка (С.14-15). В этом же номере (С.19) помещена статья брата Лутохина под псевдонимом П. Ольдин «Слово о днях наших», где разбирается «Голый год» Б. Пильняка.

14

Коломна, у Николы.
20 ноября <19>22 г.
Евгеньюшка, родной.

Христа ради не сердись, что не пишу: судьба моя такая, что не успеваю ничего, ругаюсь, топорщусь, балдею. Сегодня получил сразу три твоих письма + еще одно, о тебе.

1) О загранице. Ну, пойми ты, в каком я дурацком положении — месяц тому назад ломал копья, чтоб ты не ехал, — теперь надо всю артиллерию перестраивать — как раз наоборот. Очень сложно и очень медленно. Все же, не невозможно. Думаю, приехать тебе в Москву — стоило бы, — причем, я буду в Москве около 1-го декабря. Когда соберешься ехать, — телеграфируй Воронскому (Леонтьевский, 23, к-во «Круг», Александр Константинович) и мне в Коломну.

2) Воронский пишет о тебе статью, очень длинную, положительную. Мы имеем в помыслах пригласить тебя членом артели «Круга» (что дает немалые возможности). «Мы» — у Воронского. Воронский находит возможным устроить его в печати, — но предварительно надо сговориться. — § 2 этот) — и есть тот путь, коий предпринял я ради твоих дел. Мне думается, он единственный, — но он медленный путь, — не раньше, как появится статья Воронского, как выйдет 1 № »Круга». — — — Полагаю, что питерские твои хлопоты впустую. Живем во времена дипломатические. Приезжай. «Кругом» не пренебрегай.

3) Насчет двуспального двоежонства⁴ — решай сам, как надо. Ты в этих делах умней.

Я чувствую себя очень усталым, обалделым. Все же сейчас пишу — всякую хуевину.

Людмилушку — поцелуй крепко, а еще поцелуй в душку ту мужнюю жену, с коей я пил на братское общество у Людмилушки на имянинах.
Целую.
Твой Пильняк.

<приписка сверху слева:>
Не забудь, при поездке в Москву, 2 дня уделить Коломне, — теперь сообщение oтличное.

Вступительная статья, публикация и комментарии
Киры Андроникашвили-Пильняк