Л а з а р ь  Г а д а е в. В культурной хронике событий сентября 2008 года это самое упоминаемое имя.

2 сентября. В Воронеже открывается памятник Осипу Мандельштаму, созданный московским скульптором Лазарем Гадаевым к 70-летию со времени гибели поэта. Сам автор не участвует в торжествах, так как тяжело болен.

5 сентября. В Государственной Третьяковской галерее открывается ретроспективная выставка Лазаря Гадаева, посвященная 70-летию скульптора.

15 сентября. На радиоканале «Культура» выходит часовая передача о Л. Гадаеве с участием куратора выставки в ГТГ О. Романовой.

21 сентября. В эфире канала «Эхо Москвы» должна состояться беседа о творчестве Л. Гадаева с участием заведующей Отделом скульптуры ХХ – начала XXI века ГТГ Л.Марц, и становится известно, что Лазарь Гадаев скончался.

24 сентября. Отпевание Лазаря Гадаева в церкви св. Николая Чудотворца в Толмачах и похороны скульптора на Троекуровском кладбище.

26 сентября. В Третьяковской галерее проходит вечер памяти скульптора Лазаря Тазеевича Гадаева.

Так кто же этот скульптор, создавший сонм тревожащих душу и будоражащих воображение произведений, собравший множество почитателей его таланта как на церемонии открытия юбилейной выставки, так и в скорбный час прощания? Кто он, чуждый публичного самопредъявления, работавший с полной самоотдачей, в постоянных сомнениях и с беспощадной требовательностью к самому себе? Кто же он, не имевший ни званий, ни регалий, объединявший вокруг себя мастеров различных художественных направлений, ставший своеобразным эталоном и нравственности, и честности в искусстве?

Лазарь Гадаев родился в осетинском селе Сурх-Дигора в 1938 году. В 1966-м закончил суриковский институт, где его преподавателями были М.Г. Манизер и Д.Д. Жилинский. Впоследствии же Лазарь не раз говорил, что ему многое дали выразительная структурность и конструктивный язык пластики Александра Матвеева и чудом уцелевшая чаша-скульптура, выполненная в народной традиции его отцом Тазе Гадаевым, погибшим на фронте в 1944 году. Восхищался он и мужественной архаикой работ осетинского мастера Сосланбека Едзиева.

Самобытный, ни на кого не похожий, стиль пластических высказываний Лазаря Гадаева был результатом его уникального поэтического мышления, частично реализованного, кстати, и в сочинении стихов и притч, недавно изданных отдельной книгой.

Его произведения в целом лишены каких-либо явных этнических признаков и представляют собой редкостный в современном изобразительном искусстве сплав, в котором природно-архаическая стихия народного творчества соединилась и со средневековой христианской традицией и с практикой европейской скульптуры XIX–ХХ веков.

Явленный ему образ словно обрастает скульптурной массой, формой, ритмом, фактурой до тех пор, пока не приводится в соответствие с некоторым не выразимым словом ощущением и является итогом в большей мере чувственного опыта художника, чем умозрения. При этом важную роль играет взаимодействие новоявленного объекта с окружающей средой. Воздух внутри и вне его творений такая же структурная, формообразующая составляющая, что и собственно материал скульптуры — будь то камень, дерево, известняк, шамот или бронза. Интересно, что живя и работая в Москве и будучи широко осведомленным в новейших достижениях пластики, Лазарь всегда соотносил результаты своего труда с природой и пространством родного Дигорского ущелья, а не с городской урбанистической средой.

Л. Гадаев стал выставляться с 1967 года. В его работах сразу обозначились принципы, которым он был верен всю свою творческую жизнь — обобщенная трактовка сюжета при гротескной заостренности типажа, мифологизация быта и интерпретация символов через реалии жизни. Мудрость соседствует с наивом, а героический жест сдобрен юмором. При этом формальная стилистика каждой вещи абсолютно растворена в образной идее, пластическом повествовании и как будто материализовалась естественно, в полном соответствии с интонациями немногословной гадаевской речи. Его «Воскрешение Лазаря» отмечено автопортретными чертами, «Тайная вечеря» похожа на осетинское застолье, в котором участвуют птицы, «Горные дороги» напоминают фантастические корни, связывающие воедино людей, животных, птиц и природу с пространством. Все гадаевские «ню» — это не погоня за ускользающим идеалом красоты, но прежде всего конкретные человеческие характеры с индивидуальной пластикой тела и неповторимым выражением лица. Притом что его манера лепки, обобщенная, экспрессивная, не склонна к чрезмерной деталировке. Каждый квадратный сантиметр скульптур Л .Гадаева напряжен всепроникающим чувством мастера.

А гадаевские птицы? Их великое множество: птица-вестник, птица-страж, птица-судья, птица-друг, птица-страсть, птица-оберег, птица-душа... Пластичные символы, совсем не похожие на эмблемы, они словно явились из сновидений, фантазий, первородного изумления этими удивительными созданиями природы. Можно разбираться в оттенках их смысла, обращаясь к знанию фольклористики, семантики, культурологии, а можно просто восхититься неожиданной художественностью пластического высказывания скульптора.

В 1978 году Л. Гадаев становится лауреатом международной выставки малой пластики в Будапеште. Начинается период активного участия в зарубежных выставках — США, Индия, Германия, Болгария, Италия, Югославия, Франция, Швейцария, Китай. Из российских памятны, прежде всего, событийные совместные выставки скульптуры Лазаря Гадаева и живописи Натальи Нестеровой — в Центральном доме художника (1989), в галерее «Art-Modern» (1993), в Ульяновске, Саратове, Самаре и Волгограде (2000). Объединяющая этих мастеров монументальность формы при подчеркнуто будничном сюжете, не бросающаяся в глаза, построенная на едва уловимых нюансах изобразительная ткань повествования в соединении с четко артикулированной композиционностью, развитие образа внутрь, предполагающее множественность толкований и подтекстов, глубинная связь с очень широким спектром культурного и художественного измерения — все эти качества подлинного искусства соединены у этих художников с мощным экзистенциальным переживанием судеб своих героев, являются ли они современниками или действующими лицами мифологических и библейских историй.

Именно эта особенность дарования Лазаря Гадаева растворять себя в своих героях, в своем прочувствованном знании их жизни наиболее емко проявилась в создании двух памятников-шедевров — Пушкину, установленного по инициативе редакции журнала «Наше наследие» в Москве, в 1-м Неопалимовском переулке, в 1999 году, и уже упоминавшего воронежского — Мандельштаму, последнем творении скульптора. Конечно, Лазарь досконально изучал каждого — иконографию, документы, биографические исследования, прислушивался к поэтической строке. Но надо помнить при этом, что эти памятники стали кульминацией многолетней предшествующей работы. Лазарь начал свою пушкинскую тему в 1979 году, а мандельштамовскую в 2004-м. И безусловно, в этих изваяниях сказалась разработка темы, всегда его волновавшей: человек, отмеченный печатью одухотворенного мировосприятия. В этих памятниках угадываются черты его многочисленных путников, странников, глашатаев, пророков, созерцающих небо, прислушивающихся к звуку, перекликающихся с тишиной, смотрящих в бездну, шагающих в неведомое, заглядывающих в будущее...

Сейчас, когда Лазаря нет с нами, я ловлю себя на мысли, что вижу в глазах гадаевского Пушкина, словно застывшего у роковой черты, пророческий, предчувствующий взгляд самого Лазаря, а в трепетном, почти молитвенном жесте Мандельштама благодарность самого скульптора за ниспосланную возможность высказаться и быть услышанным.

 Когда-то Лазарь написал очень точные, автопортретные притчевые слова, поставленные эпиграфом в недавно изданном монографическом альбоме, где творчество скульптора рассматривается в широком культурном художественном контексте, и ставшие ключевыми в впечатляющей юбилейной экспозиции в Третьяковской галерее:
— Что ты без устали копаешь камень, что ищешь в нем?
— Боль своего сердца хочу вложить в него.

Никто в современном изобразительном искусстве не смог с такой взволнованной открытостью, как Лазарь, говорить о простых и вечных человеческих чувствах — любви, нежности, ранимости, сострадании. Он растворил себя без остатка во всех своих многочисленных творениях, уже вошедших в собрания музеев, галерей, частные коллекции как в России, так и за рубежом и ставших отныне его обширным художественным наследием. Он остается для нас в них живым.

Лазарь Гадаев стал человеком мира. Фактом своего присутствия в этой жизни, фактом всего созданного в ней он соединил самобытную культуру Осетии, частью которой он всегда себя ощущал, с мировым художественным пространством.

Александр Рюмин

* * *

Есть города и парки без скульптур.

В них скучно и непонятно. Есть города, наполненные великолепными скульптурами, как Петербург. Мастерская Лазаря Гадаева — такой город скульптур. В нем никогда не заскучаешь, в нем никогда не потеряешься, потому что это не лабиринт, а дорога. В нем есть скульптуры-воспоминания, есть скульптуры-скука, сон и обида, есть скульптуры-величие и любовь.

Страна, где Лазарь родился, сама источник произведений. Гора-стол, или двугорбый Казбек, Терек, несущийся среди города, одинокие всадники, пасущие библейские стада, парящие орлы…

Впереди много открытий в стране скульптур Лазаря, которые заставляют мыслить, застывать от горя или воспарять надеждой.

Наталья Нестерова

* * *

Его Пушкин не похож на идущие цугом изваяния поэта. Сегодня время фальшивок. Скоро Пушкина окончательно переведут по красоте и волевому подбородку в разряд дантесов. Да и росту не мешало бы добавить. Ну, хотя бы уравнять его с Натальей. Лазарь воспользовался знаменитым пушкинским автопортретом, где поэт изобразил себя в широком кафтане, в мешковатых панталонах. Не журнальный, прописанный на Невском денди, не подольстивший себе гений. Обычный прохожий. Пушкин неуклюж в странном кафтане-размахайке. Для этой же скульптуры автор воспользовался последним прижизненным пушкинским портретом (автор — И.Л. Линев), почти документальным свидетельством драмы поэта.

Лицо с опухшим ртом, глазами раненого зверя. Про скульптуру не скажу — изваял, нет, — набрал форму, наполнил, вырастил ее изнурительной, напряженной, храброй, доблестной, нежной работой ума и сердца. Гадаев внимателен к текучему силуэту, он показал мне этюд будущей скульптуры Мандельштама, выдвинутый на конкурс, но отвергнутый комиссией. Энергия сосредоточена в грудной клетке, в клюве, то есть в губах вскинутой головы. Губ нет, но они есть, слиты со следующим пластическим движением. Они отмечены запечатленным словом. «Быть может, прежде губ уже родился шепот». Вся фигура почти невесомая. И как музыкален силуэт! Физическое напряжение работы скульптора — таскать, месить глину, а потом тяжелой рукой возвышать форму до состояния легкости, музыкальности, гармонии. Скульптор будто проходит тяжелый путь жизни своей модели. Подстреленный, взлетевший Мандельштам, «стесненная свобода одушевляющего недостатка».

Юрий Норштейн

* * *

Я видел много скульптурных изображений Пушкина, но для меня один из лучших — гадаевский памятник Пушкину, установленный в саду редакции журнала «Наше наследие». Он не приукрасил поэта, не придал скульптуре ложного пафоса. Это произведение неореализма такой же силы, как и фильмы Феллини пятидесятых годов.

Николай Никогосян

* * *

Бронзовый Пушкин работы Лазаря Гадаева — без преувеличения уникальная скульптура. Хотя бы только потому, что отступает от всех и всяческих клише на эту тему — и в плане осмысления образа, и в плане чистой пластики.

Эта пластика — неожиданная, экспрессивная, пульсирующая, угловатая, доверчивая и простодушная, вживую демонстрирующая динамику прикосновения рук ваятеля. Она сродни многочисленным автопортретным рисункам, оставленным Пушкиным в своих рукописях.

Гадаевский Пушкин — скульптура «не пьедестальная». Пластический образ как будто слеплен из живого биографического материала поэта и далек от его парадных, привычных и растиражированных изображений.

Гадаевский Пушкин трагичен — и весел, прекрасен, — а для кого-то почти по-пушкински «безобразен»: «...а я, повеса вечно праздный, потомок негров безобразный...»

Он воспринимается зрителем двойственно, в противоборстве чувств — радости и печали, сопереживания и отстранения, доступности и непостижимости. То есть тех чувств, какие всегда вызывает живой человек, и гений в том числе, а не миф, о нем созданный...

Дмитрий Иванов

* * *

Мечты о добре и правде, о духовной значимости и осмысленности жизни, человеческая жажда любви и счастья, восхищение перед красотой, неразрешимые противоречия между нашим стремлением к вечности и тем, что в этой жизни все преходяще. В основе такого творчества лежит глубокое и верное, хотя, возможно, и неосознанное религиозное чувство.

Как для истинного романтика, для Гадаева искусство — выше действительности. Не изображение, а преображение — принцип его творчества.

В то же время проблемы формы никогда не были для него преобладающими, он не собирался совершать революцию и изобретать новый художественный язык. Не как, а что — вот духовный посыл его искусства. Его произведения — счастливый союз воли создателя и материала, где движения руки есть естественное, органичное продолжение душевных порывов.

Гадаев на редкость цельная натура. Удивительна идентичность его человеческой и художнической сути, нераздельность его самого и его созданий. Его пластика — это сплав чего-то природно-глубинного, почти архаического, с импульсивно-интеллектуальной рефлексией. Языческая грубость сочетается в ней с трепетной романтически-экспрессивной обработкой формы. Как мне представляется, Лазарь — тип художника и человека, в котором абсолютная уверенность в своей избранности, в своем неоспоримом даре сочетается с вечной неудовлетворенностью тем, что в каждом конкретном случае выходит из-под его руки.

Всецело погруженный в свою работу, он с таким пристрастием вчитывается в себя, что когда лишь изредка оглядывается вокруг, то обнаруживает, что идет совершенно не той «сияющей дорогой», которая ведет к успеху и счастливому благоустроению земного благополучия.

Несмотря на национальные истоки произведения Гадаева лишены чисто этнических примет. Он в полной мере Гражданин мира, наследник великой мировой культуры.

Юлий Перевезенцев

* * *

Лазарь Гадаев, несомненно, угадал Мандельштама. Лучшего слова не подберу, и, по-моему, именно это от скульптурного портрета и требуется. Все есть в этом памятнике: одиночество Мандельштама, его неотмирность и неприкаянность, его поглощенность собственным внутренним миром, музыка, которую поэт слышит, его хрупкость и в то же время его цельность, верность своему пути, невозможность с этого пути никуда уйти, его сила и гордость (не гордость в бытовом смысле, а верность высокому небу — как писал Осип Эмильевич: «Лучше сердце мое разорвите / Вы на синего звона куски…»). Скульптура тоже может быть застывшей музыкой, и щемящая, трагическая нота сочетается у Гадаева с героическим звучанием. А это и есть Мандельштам, и именно воронежский.

Леонид Видгоф

* * *

Мир Гадаева пантеистичен и строг. Пространство этого мира столь огромно, что почти подавляет его задумчивых героев. Но все они, и люди, и животные, бережно несут свой крест или ярмо, кому какой выпал жребий. Они и живут, и умирать будут с достоинством. Они что-то обдумывают, гадают, они так пристально смотрят в себя, что кажется, будто время остановилось… Да, время действительно остановилось, как это бывает в искусстве, как это заметил еще К. Гамсун: «И дни бегут, но время стоит неподвижно».

Гадаев способен не только поймать и остановить мгновенье, он останавливает и само Время. Оно, заторможенное, начинает деформировать, скручивать Пространство — и Пространство это, уплотняясь почти до состояния космической антиматерии, начинает давить и лепить Форму.

Открытия, сделанные П. Флоренским (в том числе и о композиционности пространства, и о жесткой борьбе двух понятий: конструкция — композиция), помогают нам разглядеть в творчестве Гадаева два важных момента.

Первое. Всякий раз успокаивая эту борьбу противоположностей и в этой борьбе реализуя себя как Мастер, Гадаев явно композиционен, то есть устремлен к композиционному, а не конструктивному полюсу. Само по себе это — ни хорошо, ни плохо. Просто за этой, вроде бы, игрой слов кроется принципиальная закономерность. Дело  в том, что при чрезмерном увлечении композицией и подавлении, в абсурдном пределе, конструкции неминуемо будет появляться на свет вялая форма, то есть скульптура — как пассивное пятно, как валун на морском пляже…

И второе. В его работах не материал организует пространство (в себе и вокруг себя), а пространство создает форму, спрессовывая и глину, и камень, и металл в непредсказуемые архаические образы.

Именно Пространство оставляет в них замечательные дыры, которые он, как никто другой, блистательно компонует.

Николай Попов

* * *

Скульптура — это прежде всего мировоззрение, видение пространства, силуэт, фактура материала, масштаб, соотнесенный с человеком. Все это я понял, когда познакомился с Лазарем, побывал у него в мастерской и увидел много его работ, которые меня заворожили, потрясли и открыли огромный мир пространственного искусства, который, я думал раньше, знаю и понимаю.

Гадаев не умеет врать, подлаживаться под чьи-то вкусы. Он не стремится понравиться — ему нужно, чтобы его понимали! А это не всем дано — понимать Большое искусство. Искренность и вместе с тем наполненность философским содержанием возвышают творчество Гадаева над многими поделками сегодняшнего времени.

Среди многочисленных талантливых работ Лазаря Гадаева я не постесняюсь назвать несколько скульптур шедеврами! Это, прежде всего, одна из последних его работ — «Тайная вечеря», в которой вечный сюжет прозвучал в бронзе, как орган баховской фуги. Какая страсть, эмоции, выразительность персонажей! Это переломный момент в истории человечества! И это выражено, это чувствуешь кожей. Потрясающие ритмы ног сидящих за столом апостолов – они усиливают трагизм происходящего. Лазарю вменяют в вину, что его апостолы — осетины. Ну и что? У Микеланджело персонажи — итальянцы. Это, прежде всего, люди: умные и добрые, злые и подлые, а потом уже – какой национальности. К шедеврам я также отношу серию рельефов на библейские темы. То, что Гадаев очень часто обращается к этой теме, не случайно. Его мироощущение, его человеческая сущность, его жизнь, его отношение к людям, к семейным традициям, к земле, на которой он живет, естественно обращают его к вечным ценностям на земле. К самому главному!

Валерий Акопов

* * *

«Выхожу я в путь, открытый взорам...» — эта блоковская строка из «Осенней воли» может быть ключевой в восприятии скульптурного изображения поэта, созданного Лазарем Гадаевым. В 1999 году, сразу же после завершения работы над памятником Пушкину, Лазарь задумал памятник А. Блоку для подмосковного Шахматова, куда поэт приезжал из Петербурга в продолжение 36 лет в летнюю пору и которое стало теперь историко-литературным и природным музеем-заповедником поэта.

В течение пяти лет, вплоть до начала работы над другим памятником — Мандельштаму (установленном недавно в Воронеже) — Л. Гадаев развивал блоковскую тему, создав несколько небольших по размеру фигур, которые свидетельствовали о его готовности к осуществлению гипотетического проекта.

Что касается портретного сходства гадаевского Блока, то, как кажется, найдено нечто, роднящее хрестоматийный сомовский портрет-маску 1907 года и фотографию Д. Здобнова того же года в стиле романтическо-символистской светописи. При этом то ли материал — бронза (кстати, очень корреспондирующая общему физическому облику поэта) — то ли четкая проработка формы головы и лица заставляют вспомнить и последние — с решительным взглядом — фотозапечатления, сделанные С.М. Алянским и М.С. Наппельбаумом.

Однако, как всегда, в скульптуре Л. Гадаева доминирует не столько схожесть внешних черт, сколько четко выраженная художественная идея. Какова она в данном случае? Думается, в пластической разгадке поэзии Блока — у него природно-корневое («Учись вниманью длинных трав») соединяется с музыкально-ритмическим («Протяжный голос свой послав / В отчизну скрипок запредельных»).

Во всех блоковских скульптурах Л. Гадаева эта мысль выражена в стремительном движении всей фигуры от плинта-земли ввысь, вплоть до ощущения предельно натянутой струны. И в то же время скульптурный объем (чуждый вялого подобия физической телесности первоисточника) развивается не только изнутри, обретая определенность ритма, пластики, но и под натиском окружающего скульптуру пространства, трактуемого как художественный образ. Единство «бури и натиска» с «нежной прихотью», столь характерное в поэзии Блока, угадано Лазарем Гадаевым в скульптурной ипостаси поэта.

В том, как Л. Гадаев изобразил Блока, кажется, соединилось многое. И его глубинная укорененность в родной почве – и природной, и культурно-исторической. И его прозорливое, одухотворенное всматривание вдаль. И его уверенность в себе перед судом грядущих поколений. И, наконец, его преданность вселенскому музыкальному напору, через который он воспринимал все факты окружающей его действительности. Так и представляешь его читающего стихи:

О, я хочу безумно жить:
Все сущее – увековечить,
Безличное – вочеловечить,
Несбывшееся – воплотить!

Скульптурное изображение А. Блока, повторенное Л. Гадаевым в малом формате, стало символом ежегодно присуждаемой премии журнала «Наше наследие». Две фигуры поступили в собрания шахматовского музея (2003) и Музея М.И. Цветаевой (2004) в Москве, в Борисоглебском переулке.

Один из камерных вариантов памятника Блоку установлен в саду редакции журнала «Наше наследие».

В творческой биографии Лазаря Гадаева работа над этим, пусть до конца не осуществленным, проектом не случайна. Она оказалась значимой, связав скульптурные изваяния Пушкина и Мандельштама — через Блока.

Александр Рюмин

* * *

Творчество Гадаева завораживает. Скульптор заставляет верить в то, что, возможно, ему является во снах, в то, что он угадывает чутьем художника

в повседневной действительности. Мимо такого искусства равнодушно пройти нельзя. Мы словно физически ощущаем, какой напряженной внутренней жизнью живут люди, которых представляет нам мастер. Мы можем понять их заботы и проникнуться их чувствами. У Гадаева, что поразительно для наших дней, самовозрождается мифологическое сознание. Он из числа тех художников, которые напоминают нам о том, кто мы и как мы приобщены к истории. Связь с мифологическим прошлым очевидна в его искусстве.

Мастер знает, что в природе не бывает идеальной симметрии и гармонии.

Среди тех персонажей, которых он создает, нет прекрасно сложенных, атлетически развитых мужчин или женщин с так называемым «римским» профилем. Однако в подчеркнутой «неправильности», порой «нелепости» его скульптур распознается естественная красота жизни, которая для художника ценна сама по себе. В художественное событие превращается будничная жизнь, общение, горести и радости обычных людей, которые воспринимаются ваятелем как древние герои.

Валерий Турчин

* * *

Как скульптор он представлял школу 1970-х. Сложную, многословную, с уходом в психологизм и станковизм. Те задачи, которые он решал, трудно представить себе у современных художников. Но в решении этих задач он был виртуозом, и у него была своя тема.

Я познакомился с ним на конкурсе на памятник Осипу Мандельштаму, его проект не выиграл, но, слава Богу, его установили в Воронеже. Это невероятный Мандельштам, трагический, беззащитный и вместе с тем — исполненный невероятного достоинства, как бы несущий в руке свой голос. В нем есть тревожная глубина; когда смотришь, кажется, что в складках одежды, в повороте тела, в позе, тебе, наверное, сейчас скажут что-то, может быть, страшное, но главное. Этот памятник похож на мандельштамовскую поэзию — по крайней мере на ту, которая открывается, когда первый раз читаешь Мандельштама в юности.

Лазарь Гадаев — предмет большой и заслуженной гордости осетинского народа. Естественно, в его творчестве многие критики склонны подчеркивать связь с традициями осетинской (аланской) мелкой пластики. Вероятно, для этого есть основания — у него очень обостренное, живое чувство фактуры, какое редко встретишь у человека из большого города. И еще, наверное, в его скульптурах есть некий суггестивный магический оттенок, какой действительно свойственен аланским то ли зверькам, то ли богам. Только предмет у него совсем другой.

Предмет его скульптуры — очень сложный психологический рисунок человека, одновременно и внутренне смятенного, и преодолевающего эту смятенность, что-то очень из 1970-х годов. Только этого интеллигента 1970-х он сделал героем — и героичной стала как раз внутренняя неустроенность, сложность личности, как бы не вполне уверенной в смысле своей жизни и мира вообще. Этому состоянию экзистенциальной потерянности он придал магические черты, так что его скульптуре можно поклоняться, как древнему божку. В 1999 году, к юбилею, он поставил своего Пушкина в Неопалимовском переулке в Москве, и это очень важно, что у нас есть и такой Пушкин. Пушкин последнего поколения советской интеллигенции.

Григорий Ревзин

* * *

Для меня феномен творчества Гадаева в «амбивалентности», когда сокровенно национальное присутствует рядом с общеевропейским универсумом.

И усредненности такое непринужденное сочетание не рождает. Но и диссонанса тоже, хотя момент столкновения зритель обнаруживает тотчас же. Вероятно, здесь на первый план выступает мера, определяемая вкусом — категорией, редко поминаемой в художественной критике и столь весомой в творчестве.

Гадаев всегда равен себе, но не одинаков. Казалось бы, общие формулировки в оценке его работ не применимы вовсе. Что общего, например, между раскрашенной деревянной фигурой «Воспоминание» и металлической группой «Художник и его модель». Первая сделана с архаическим простодушием, почти кустарно, тонкая как свечка, устремленная куда-то ввысь. Вторая вылеплена так, что физически обнаруживает динамику прикосновения рук скульптора.

И все же есть нечто, что делает почерк мастера узнаваемым.

И в первую очередь назовем странную экспрессию, не размашистую, а построенную на «чуть-чуть», придающую пластике угловатость.

А еще — «легкое дыхание», которое у Гадаева все же ни в коей мере не превращает даже самую «малую пластику» (по размеру) в безделушку.

Мир Гадаева гармоничен без идиллии и уж, тем более, без умиления. Лирике сопутствует и юмор, и печаль, и тревога. Точно найденная степень художественного обобщения отодвигает конкретику, но сохраняет индивидуальность персонажей. Может быть, поэтому все его герои запоминаются надолго.

Опуская подробности и основываясь на результатах, скажем, что времена были к нему снисходительны (а может, ангел-хранитель его — великий труженик?). С достоинством пережил он «период распада» ранее, казалось бы, незыблемого общества со всеми вытекающими последствиями в отношении социума к художнику, ни на что не претендуя, сохранив интерес зрителя. И это при собственном нейтралитете по отношению ко времени, всегда существуя и работая вне любой конъюнктуры.

Не напрягая воображения, можно увидеть его художником двенадцатого века. Или двадцать пятого.

Нина Геташвили