«Новый Путерброт» — так хотел назвать свою выставку дагестанский художник Эдуард Моисеевич Путерброт (1940–1993) в начале 1990-х годов. Увы, трагическая гибель этого мастера не позволила осуществиться его человеческим и творческим планам. Тем не менее практически все, им созданное на холсте, бумаге и в иных материалах, его жена и дети сумели сохранить и перевезти в Москву, где во второй половине 1990-х годов и в начале нового столетия одна за другой прошли выставки, открывшие действительно нового, уникального во всех своих проявлениях художника.

Эдуард Путерброт был универсален: сценография, живопись, станковая графика, плакат, малая пластика — все его интересовало и всюду он проявил себя как оригинальный автор-экспериментатор. Сегодня трудно сказать, что в его творчестве главенствовало — театр, живопись или бесконечные графические серии.

С театром он практически не расставался начиная с 1975 года. Еврипид, Мольер, Гоголь, Горький, Брехт и более близкие нам по времени Г. Цадаса, В. Шукшин, М. Кажлаев, Р. Ибрагимбеков — таков диапазон его сценографических интересов. Отметим при этом, что огромной театральной сценой художнику виделось все окружающее его с детства пространство страны гор. Дагестан питал его творчество постоянно, и в отрыве от этого фантастического многонационального мира художника невозможно понять.

Путерброт по существу опроверг известную формулу Киплинга — «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут». У него Восток и Запад передвигались и совмещались. Он был редкостным знатоком культуры и искусства разноязыких народов Дагестана, но он также стремился видеть весь мир и жадно интересовался современным искусством, часто приезжал в Москву и другие художественные центры страны. К сожалению, познакомиться непосредственно с современным искусством Запада в 1960-е и даже в 1980-е годы удавалось немногим. Эдуард Путерброт жил в тяжкое, сонное и лицемерное время, и как мог противостоял ему. Реальную возможность проявления внешней творческой свободы он осуществил только в самом конце 1980-х — начале 1990-х годов. Однако судьба распорядилась так, что полностью вкусить эту свободу он не успел. Что же касается свободы внутренней, то она у него была всегда. Об этом свидетельствует его искусство любых периодов.

«До сих пор сомневаюсь, — писал он в 1979 году, — что я театральный художник, так как станковая живопись кажется неким “святым делом”, так как здесь я один на один с холстом, а в театре я “борюсь” не только с самим собой, но и со зрителем разного рода, и с конкретным театром, его режиссурой и актерами. Иногда с кем-то из них вкупе против остальных. Но чувствую, что к решению спектакля надо относиться, как к картине, в которой можно играть без ущерба для картины и для игры».

Или, уже в 1985 году: «Театр заглатывает все глубже. Единственная радость, когда притрагиваешься к хорошей драматургии вместе с хорошим думающим режиссером. А так как это бывает редко, то приходится изворачиваться, чтобы остаться самим собой».

А с другой стороны, есть у него и такая запись: «Только в мастерской хорошо — не устаю повторять этот припев моей жизни».

Эдуард Путерброт был собирателем культуры. Почти в каждом письме к автору этих строк он упоминает о планируемых им выставках (которые, кстати сказать, нужно было не просто планировать, но еще и пробивать), о творчестве своих молодых коллег, живущих в Махачкале, Нальчике, Грозном и других городах Северного Кавказа. Грустно сознавать, что с его уходом художественная жизнь в той же Махачкале если не прекратилась вовсе, то во всяком случае лишилась своей былой полноты и интенсивности.

Путерброт не хотел облегчать путь к пониманию своего творчества, но при этом он никогда не впадал и в свойственные некоторым авторам усложненность и схоластику. «Кодекс-путеводитель» (по мотивам сказок «1000 и одна ночь»), «Проповеди», «Поучения», «Каллиграфия» — во всех этих и других сериях и отдельных картинах он был артистичен и предельно свободен. Его занимали музыкальные ритмы линий и красок, игра знаков и символов, которые были соприродны богатству форм дагестанского окружения. Поэтому странными выглядят попытки нагрузить его искусство какими-то сверхъестественными особенностями и мистическими свойствами. Например, один из современных толкователей его творчества пишет, что художник «начиная с 90-х годов (и только? А что же все остальные десятилетия? — В.М.) пытался воплотить в своих работах неведомое прежде людям Земли; знания, полученные им необычайным образом. Путем трансакции настоящего и будущего, реальности и виртуальности.» И еще: «...Важным качеством экспозиции является эмпатия, то есть заражение любого посетителя этой выставки чувством сопричастности к огромному по своим океаническим масштабам пси-полю, свидетельством наличия которого и является искусство Э. Путерброта».

Разумеется, художник неповинен в подобной псевдонаучной экзальтации, «свидетельство наличия» которой являет наше смутное время. Он бы улыбнулся на это своей доброй и немного лукавой улыбкой и одарил бы нас очередной красочной серией дагестанских чудес.