В литературном наследии Андрея Белого мемуары занимают важнейшее место. Не только и не столько потому, что писатель много работал в этом жанре — знаменитые три тома воспоминаний, опубликованные автором в тридцатые годы¹, суть меньшая, вероятно, часть мыслимого и давно необходимого полного собрания мемуарных опытов Белого. Важно другое: воспоминания, рефлексия над памятью о становлении собственной личности и о своем жизненном пути — исходный материал и романной прозы писателя, и его поэзии (стоит ли ссылаться на самоочевидный, хотя бы, пример — поэму «Первое свидание»?), невозможно вывести из этого дискурса путевые очерки Белого и т. д. История мемуарного творчества Андрея Белого — наиболее эффективный инструмент к пониманию всего творчества этого писателя².

Тема Александра Блока оказалась первоначальным импульсом, вызвавшим к жизни первый развернутый и жанрово-определенный опыт воспоминаний; изменение трактовки этой темы обуславливало собою основную силовую линию развития мемуарной прозы Белого³. И Флейшман, и Лавров связывают многозначительную перемену образа Блока в писаниях Белого с негативными отзывами первого о втором в интимных материалах — семейной переписке и дневниках, ставших известными Белому только при их публикации 1927−1928 гг. Не имея оснований преуменьшать этот деструктивный для мифа о побратимах фактор, мы склонны, тем не менее, видеть основную причину резкой перестройки мифа в логике внутренней эволюции Андрея Белого и в логике его отношений с советской машиной идеологического контроля общества. Важным стимулом для уточнения внешних контуров истории памятословия Андрея Белого о Блоке (тем самым и для понимания и целого его мемуаристики) нам представляется публикуемый документ⁴.

Лекция, набросок введения к которой мы предаем тиснению, состоялась 30 июня 1927 г. Ее основного текста мы не знаем — всего лишь двухстраничная схема речи, сохраняющаяся вместе с рукописью введения⁵, позволяет представить себе ее содержание в самых общих чертах; ни по газетному отчету о лекции, ни по известным нам свидетельствам слушателей сколько-нибудь подробно судить собственно о ней мы не можем. Бросается в глаза диспропорция: рукопись введения на шести страницах — и две страницы самой лекции, и более того — сохранился и черновик введения, т. е. вводную часть, к предмету доклада имевшую отношение случайное, Белый отрабатывал с особым тщанием. Следует заключить, что основной смысл публичного выступления заключался именно в предваряющих заявлениях — так представляет дело и сам автор в своем описании поступка, в той же плоскости воспринимают его и свидетели, все это мы сейчас увидим.

Думаю, этот небольшой текст и воссоздаваемое на его основе устное выступление Белого нужно отнести к числу наиболее важных его авторских жестов второй половины двадцатых годов. Этот жест важен именно как публичное и широковещательное заявление Белого о своей общественной и литературной позиции, более того — как попытка наступлением защитить свою позицию.

Ближайшим поводом, непосредственным адресатом полемики Белого стала статья И. Машбица-Верова, предпосланная однотомнику лирики Александра Блока⁶. Белый, как следует из его письма Иванову-Разумнику от 19−21 августа 1927 г., прочел предисловие Машбица-Верова еще в начале своего пребывания на черноморском побережье. Впечатление от чтения было самое гнетущее и привело Белого в бешенство отчаяния. Статья Машбица-Верова была очередным и очень ярким знаком, показывающим, что в пространстве советской литературы места для Андрея Белого не предусмотрено, этот писатель литературе нового мира не нужен, следовательно, и не допустим.

Статья Машбица-Верова заслуживает внимательной неблагодарной памяти — это одна из первых и удачных попыток сформулировать ту схему, в которую улеглось советское истолкование творчества Блока на три четверти века, с которою вынужденно должны были считаться, по сути дела, все, кто писал о поэте. Хотя бы внешнюю, этикетную дань официальной схеме отдавали в своих печатных работах и Д.Е. Максимов, и З.Г. Минц. Собственно, это был «блоковский» вариант универсального построения, по которому значительность писателя определялась по степени его близости, имманентности процессу «освобождения человечества» в «революционной борьбе». Утверждалось, что прогрессивный художник непременно должен идти, хотя бы стремиться к «правильному» пониманию логики исторического развития, классовой борьбы. Применительно к Блоку представление о его «правом пути» как раз и формулировал Машбиц-Веров: «Развитие поэтики Блока, как и эволюция самого поэта, шла по линии освобождения от мистики и вместе с ней — от символически абстрактной поэзии, шла в направлении все большего овладения прекрасными конкретно-четкими формами русского классического реализма»⁷. Эту истину осознала, говорит Машбиц-Веров, «школа марксистов-материалистов», от лица которой он и заявляет: «Мы вовсе не собираемся отрицать, что Блок был мистиком и что огромная часть его поэзии вскормлена мистической музой. Мы только подчеркиваем, что в творчестве великого поэта была и другая струя — струя земная и языческая.

И именно это творчество Блока живо для нас и, надо полагать, оно останется живо для будущего. Чтобы быть великим, поэту вовсе не нужно средневековое одеяние иноков, ризы и церковная святость. Наоборот, угар от восковых свечей мистических богослужений искажает образ великого поэта"⁸. Подлинному и драгоценному образу противопоставляется ущербный и оболганный: «…первый, мистический Блок, Блок — автор „Прекрасной Дамы“. И именно этого „отрока“, полного тревожных ожиданий, именно этого неземного „верного“ инока, кидающего „белые цветы“ за белую ограду церкви, именно его и только его, и знает, и хочет знать мистико-идеалистическая критика. Но это-то и есть — искажение подлинного Блока»⁹. При такой диспозиции первая главка первого раздела статьи «Блок и современность» неизбежно получает у Машбица-Верова название «Борьба за Блока» — кто помнит пафос советского литературоведения, тотчас узнал одно из основоположных его риторических клише¹⁰. «Кастрирующий» поэта¹¹ мистицизм побеждает в Блоке, по Машбицу-Верову, естественная норма: «Точно другое, подпольное „я“ поэта восставало против губительного, застойно-варварского и ложного миропонимания». «Борьба за Блока» ведется не только в области литературных ценностей, в модернистском, блоковском представлении о «нераздельности и неслиянности» искусства и жизни советский литературовед охотно и неизбежно акцент ставит на ценности жизни, поскольку реально идет битва за «нового человека»: «…мистики, — описывает ситуацию Машбиц-Веров, — стилизуют по-своему поэта, старательно затушевывая земное и здоровое в Блоке, и столь же старательно гипертрофируя мистическую сторону его творчества. Мало того: „мистико-божественная“ стилизация переносится на самого Блока, как на человека, на живой образ поэта»¹². Для нас важно, что во главе своих врагов Машбиц-Веров ставит Андрея Белого, уже в третьем абзаце своего сочинения уделяя ему внимания больше, чем прочим: «Критики идеалисты и мистики стилизуют Блока в своем духе. Полагая, что самый прекрасный на земле человек создан по их собственному, мистико-идеалистическому подобию, они обильно наделяют поэта чертами неземными, иноческими, церковно-божественными <…> Андрей Белый, забыв, очевидно, о том, как в 1905—1906 гг. вместе с переходом поэта от мистической Дамы к земным темам, он, Белый, вместе с С. Соловьевым заявил, что „Блок изменил своему прошлому“, А. Белый — пост-фактум — настойчиво пытается доказать, что Блок, собственно, никогда не „изменял“ мистике, что он оставался незапятнанным „иноком“ и что прекрасная Дама, Незнакомка и Катька-проститутка — это естественная и законная эволюция единого образа мудрой и чистой мистической Софии»¹³. Далее по всей статье виновником блоковского мистицизма, сознательным виновником, постоянно оказывается Белый, называемый то в меняющихся сочетаниях имен, то единолично.

Нет сомнения, именно обвинение в мистицизме самым болезненным образом задело Белого и вызвало конвульсивную попытку отпора. Об этом говорит и сам он, рассказывая в письме к Р.В. Иванову-Разумнику от 19−21 августа 1927 г. историю своих тифлисских выступлений: «Кстати о Тифлисе; я был там два раза: в мае и в июне-июле: у Мейерхольда и у грузинских поэтов; последние, узнав о моих „sejours“¹⁴ в Грузии, уговорили меня прочесть в Тифлисе публичные лекции; отказаться было почти невозможно, ибо это была их форма гостеприимства; я согласился сначала с кряхтом; потом, когда лекции уже были объявлены от имени „Союза грузинских писателей“, кряхт одно время перешел просто во внутреннее стенание (в связи с условием момента, с травлей Мейерхольда за „мистику“, с арестом моих цихис-дзирских хозяев: я же был „понятым“ при обыске)¹⁵; вообще: было так неуютно в Цихис-Дзири (военные тревоги, аресты и т. д.), что мы уехали оттуда в Тифлис на мои злосчастные лекции; я почувствовал, что говорить мне на тему моих двух публичных лекций — „нечего“, как и вообще „не о чем мне говорить“ (темы — „Читатель и писатель“, „Личность и поэзия Александра Блока“), или же — ударить на критику „атакой в лоб“, что я и сделал»¹⁶.

В этой фразе Белого необходимо обратить внимание на упоминание «травли Мейерхольда за „мистику“», поскольку за нею открывается ближайшая мотивация тифлисского взрыва и одна из тем печатаемого текста. В русле долгой и напряженной дискуссии, вызванной в советском обществе мейерхольдовской постановкой «Ревизора» (премьера — 9 декабря 1926 г.), многие партийные критики и публицисты¹⁷ клеймили режиссера клеймом «мистика». У обвинителей Мейерхольда и у Машбица-Верова, спровоцировавшего выступление Белого в закавказской столице, был в руках общий штемпель. Самое серьезное исследование смысловых операций с этим и другими словами-эмблемами, выходящее за рамки как цепочки действий «обвинение — оргвыводы», так и, тем более, элементарного обличения прошлого, — настоятельная необходимость для историков. Мы вынуждены здесь ограничиться только ссылкою на выступление в этой полемике великого актера М.А. Чехова (связанного доверительными отношениями с Белым и антропософа), достаточно поясняющее ситуацию, в которой родился импульс Белого: «Мы, — Чехов пользуется защитным риторическим оборотом, как бы отождествляя себя со всем будто бы здоровым обществом и с обвинителями режиссера в мистике, — испугались Мейерхольда. Мы стали искать яда, чтобы отравить того, кто лишил нас покоя, кто встревожил нашу художественную совесть. Яд, которого мы искали, оказался у нас под руками… „мистика“ — всем доступный испытанный, модный яд. Мы знали, что несколько капель его, введенных в творящий организм художника, ставят под подозрение его жизнь в нашем художественном сообществе. И мы не замедлили сделать это с Мейерхольдом, но, к счастью, яд этот уже разложился и действие его ослабло. Еще не так давно достаточно было произнести слово „мистика“, и все кругом умолкало, затихало и… переставало быть. Силой этого слова пользовался тот, кто желал умертвить, задушить, уничтожить все, что казалось ему неприемлемым, вредным, ненужным по его разумению, по личному вкусу. И то, что не было мистикой, гибло от произвола того, кто присвоил себе право расклеивать этикетки с магическим словом „мистика“»¹⁸.

В защиту Мейерхольда выступил и Белый: «То, что дал Мейерхольд, это не мистика, а художественный реализм. Никакого снобизма и никакой мистики нет. Есть реализм»¹⁹. Но тут и по нему самому ударили тем же обухом: «Спектакль взял под свою темпераментную защиту А.В. Луначарский. Высокое, авторитетное положение этого критика сразу же создало своего рода „могучую кучку“ апологетов спектакля. Одновременно поднялись и влились в ряды защитников и вовсе ископаемые — вроде Андрея Белого, человека прошлого века, патентованного мистика»²⁰. По обрисованной картине видно, что Белый заступался в Тифлисе не за себя одного, он говорил о положении целой группы мастеров культуры, о советской культурной ситуации в целом.

Н.В. Котрелев

Работа выполнена в рамках проекта, поддержанного РГНФ (грант РГНФ 05−04−10 337а «Андрей Белый. Материал к биографии»).

* * *

Все эти дни тягостно над душой висит тема сегодняшней лекции, которую выбрал по просьбе грузинских товарищей по перу, оказавших мне высокую честь: братской встречей в их кругу²¹. Но я и сейчас готов почти отказаться от темы; я только что прочел предисловие к изданию, рассчитанному на весь СССР. С таким изданием нельзя не считаться [мне] скромному писателю, когда [оттуда] в государственном масштабе²², как камень, на голову, сваливается объявление ["Urbi et Orbi"²³], что я-то и есть один из растлителей великого дарования покойного поэта. Меня не интересует личность обвинителя; после громкого обвинения [меня Троц<ким>] ныне обвиняемого в меньшевизме Троцкого, после обвинения, брошенного мне Троцким, в меньшевизме, обвинения Машбиц-Верова, голос «одного из многих», присоединившихся к Троцкому; до Троцкого — никто не обвинял; после Троцкого [вдруг] забил фонтан обвинений²⁴. Меня интересуют подмостки, с которых Машбиц-Веров клеймит мои воспоминания о Блоке; подмостки эти — Госиздат. С этих подмосток <так! — Н.К.> вот что сказано по-моему адресу: «Мистики» затушевали в поэте все «земное и здоровое«²⁵; голос мой о Блоке дает возможность восстановить «средневековую атмосферу, в которой вырос поэт«²⁶. «В сугубо замкнутой среде» Блок поверил в «преступность земных … интересов«²⁷. Я выступаю в роли прокаженного; и что ужаснее всего — в роли «проказителя»²⁸; и о моей «проказе» оповещает услужливый Машбиц-Веров, кого следует, по его мнению, оповестить²⁹. Ввиду всего этого я не могу последовать [благому примеру] мудрому указанию: «И не оспаривай <так! — Н.К.> глупца«³⁰. Я должен в двух словах в противовес [мыслям] словам Машбиц-Верова, почему-то развевающим <так. — Н.К.> флаг марксистской критики (в чем «марксизм» этой критики, — не ведаю) <выступить с> фактическими сообщениями о себе, могущими быть документально проверенными: 1) Наша тесная дружба с Блоком захватывает почти [десятилетие] двадцатилетие c 1903 до 1920 года; 2) особенно близки в идейном отношении с Блоком мы стали с 1918 года; в 19 году вместе с ним основали «Вольно-Фил<ософскую> Ассоциацию«³¹ и т. д.<;> вместе с ним в 1905—1907 годах реагировали [революционными] стихами на тогдашнюю революцию (я в «Пепле», он — в «Нечаянной Радости»). 3) Среда, в которой я вырос, — не средневековая. Математик Бугаев, геолог Павлов, физиолог растений Тимирязев мои учителя³²; я сын профессора, [сам] натуралист³³ по образованию, доселе ориентированный в достижениях науки последних [двух] десятилетий; другой «проказитель» Блока, поэт, ученый филолог, Сергей Соловьев — внук историка Соловьева; третья «проказительница», мать поэта, дочь известного ботаника Бекетова³⁴ и человек революционных устремлений до последних лет жизни; жена поэта, дочь великого химика Менделеева и сам Менделеев, свекор Блока — вот «среда» молодого Блока³⁵.

Где в ней средневековье?

4) Одной из тем наших общений с Блоком в «Воспоминаниях» я выставил себя как уменьшителя его [максимализ<ма>] мистич<еского> максимализма, который в переносном смысле я назвал «большевизмом» устремлений, а себя в переносном же смысле выставил меньшевиком, что Троцкий использовал весьма недостойно, обозвав меня «меньшевиком»³⁶; глупая или неразборчивая критика и записала это на своих скрижалях, что и использовал Машбиц-Веров [кивочком], рассчитывая на [ленивую] ассоциацию, возникающую [в голове писак] в сознании: «Белому влетело от Троцкого, а Троцкий авторитет от марксизма. Он им не оказался».

5) Наконец с 1906 до 1909 года я с Брюсовым [против Городецкого] в пику Городецкому, Чулкову и Блоку из месяца в месяц вышучивал лозунги «мистич<еского> анархизма», что и было причиной моего временного расхождения с Блоком; полемику эту ныне можно прочесть; она — закрепленный документ³⁷. 6) В 1912 году я напечатал статью «Против мистики», и это год моего начала моего изучения антропософии. Статья и дата моего знакомства с Штейнером — документы³⁸. Из того, что я не поклонник ни материализма Бюхнера и Молешота <так! — Н.К.>, ни «деборинских» разглагольствований³⁹, а поклонник научных работ Менделеева, Томсона, Эйнштейна, Резерфорда, Нильса Бора и других⁴⁰, — не вытекает, что я «средневековый мистик».

Если желаешь подмочить репутацию перед аудиторией людей, не осведомленных о круге идейных исканий двух последних десятилетий, «подмачивай» на основании исторических документов, особенно, если они — вчерашний день; [вне этого вызовешь подозрение, что ты не глупец, не невежа, а — нечто худшее]⁴¹. Вот то немногое, что я имею сказать и без чего — я ничего не имею сказать о Блоке; «проказители» великих людей не выступают на кафедре со словом о них, а прячутся в тени.

Но сказав то, что я сказал, я могу спокойно отдаться теме «Блок».

Все же, [обиженный подозрением, что я заманиваю поэта в «свой лагерь"], заштампованный рядом подозрений и обвинений я буду говорить о Блоке не как друг, имеющий право данными биографии измерять его образы. Я буду о нем говорить как писатель о писателе, поэт о поэте и спец о спеце своего ремесла, чтобы «мистики», великие «химики» не втирались в тему моего сообщения; [а то Машбиц-Веров и слово «химик» истолкует «по простонародному», где слово имеет смысл: «темных дел мастер«].

Маркс<истская> критика — прекрасная вещь, у которой мы, художники, хотим учиться — с условием, чтобы свои [плака<ты>] лозунги она снимала с плакатов и конкретизировала анализом худ<ожественных> средств и орудий производства, что ей и полагается: всей позицией «Капитала», чтобы она не ограничивалась риторикой и напоминанием о трех фазисах развития из популярных брошюрок, ибо мы сами читали и Маркса, и Меринга, и других.

Продукция производств<енной> фабрики художника — «образ», а не голая идея; «бытие», а не «сознание»; сознание художника определяется бытием его образов, а Машбиц-Веров «бытие», образ, определяет сознанием, что противоречит марксизму.

Анализ образа — анализ изобразительности, материального содержания, красок, звуков, ритмов: вот — материал; идея — надстройка у художника и подчас несоответствующая содержанию. Формула без тела — в искусстве есть «метафизика». Не о метафизике моей и блоковской идеологии я говорил и говорю, о теле: об образе, сюжете, краске, звуке; о старой истине, что «художник мыслит образами»; как плотник исходит от стамески, а [металлург] ткач — от станка. В жизни художник может сидеть в лаборатории (как я в эпоху написания мистических «Cимфоний»⁴²), или разбирать конъектуры, как Блок в эпоху «Прекрасной Дамы«⁴³, но в языке образов он апеллирует не к корню образа «красный мир», не к количеству колебаний; и я, изучавший оптику, разговаривал с Блоком о красных и лиловых его мирах, как публицист о красной и желтой прессе; никто не думает при этом, что «желтая» пресса окрашена охрой, а красная — суриком, — только Машбиц-Веров, полагающий, что мой анализ цветов у Блока есть анализ «миров» (вместо — «Марса» красный мир, вместо — Венеры «лиловый»); эти миры наше восприятие, наш образ, [наш язы<к>] продукт нашего станка. Ирония Машбиц-Верова — незнание заданий маркс<истской> критики: «Мы говорили о «страшных» лиловых мирах… Эти туманные определения не должны заслонять анализ»⁴⁴. Наоборот: анализ — вскрытие образов в свете их выварившей [экономики] реальной подосновы. «Туманные определения» — указание на то, что вместо понимания задач критики у Машбиц-Верова: туман в голове.

Мало знать закон Кулона⁴⁵; надо уметь обращаться с проволокой, по которой бежит ток; надо уметь ток видеть в эффектах лампочки, в целительной силе, в театральном эффекте⁴⁶.

Но это, де, «мистика»; видеть световой «эффект сцены» нельзя; видящие — должны [зреть] счесть такое-то количество колебаний; и видящий эффект зрительный зал — зал «мистиков»: художественное восприятие — мистика; разговор о нем — мистика; надо читать Блока и тотчас же переводить его на формулу: mv²/2 — вместо «мифа» о «Прекрасной Даме«⁴⁷: и — «прибавочную ценность» вместо капиталистического Командора в стихах о Командоре Блока⁴⁸.

Марксистская критика — не отскакивает от образа, а… прискакивает к образу, вскрывает бытие образа, переводя сознание плаката к материи бытия его в образе, ибо это сознание определено бытием; образная идея — живая кость, пронизанная тканями, а не мертвый известняк скелета.

Товарищи, — корень «мистики» Блока и мистики мистиков, проказивших Блока в том, что они общались с ним на языке его художественного бытия, на языке образов, а не «известняков», продуктов разложения организмов образов.

И живой Блок дружил с живыми: с Мейерхольдом, с Ивановым-Разумником, со мною, с Комиссаржевской. Машбиц-Верова я в этой компании не видал, пока Блок был жив; умер Блок; и появился: Машбиц-Веров, запрещающий мне говорить о Блоке.

Блок знал, что образ света — синтез колебательных движений эфира; а я знал основы электро-динамики Лоренца, Максвеля и других⁴⁹; и тем не менее мы говорили о лиловых мирах: (личное воспоминание: лиловое, Врубель)⁵⁰; он так любил говорить — поэт с поэтом во мне: не филолог — с «натуралистом» во мне; и я закрепил эти разговоры в Воспоминании; еще (разговор: рдт, глб)⁵¹. Вот как он оправдывает мои «воспоминания» (стр. 136)⁵². И он не любил, чтобы о нем говорили так, как говорил Машбиц-Веров (стр. 134)⁵³.

Вот как он разговар<ивает> с грузинским поэтом⁵⁴.

Вот как он говорит о производст<венном> процессе (139)⁵⁵.

Он говорит о «звоне», и о птице, о птичьей клетке — читай: I) о ритме, токе высокого напряжения, о теме до-образной 2) об образе, рожденном из темы, о вариации среди других, возможных 3) о изготовленной форме. Источник образа — звук, ритм, тема, ток, к которому направлено вниманье, «учись вниманью длинных трав»⁵⁶, т. е. «и внял я лозы прозябанью…», когда уши «наполнил шум и звон»⁵⁷. Анализ этого звона у Пушкина великолепная, предсмертная его речь, в которой он говорит и о себе, и о всех нас, знающих великую значимость ритма⁵⁸, отмеченного еще и Бюхнером⁵⁹, как источника творчества, а не ["<внятной (? или: взятой)> темы«] «количества колебаний». Внимание здесь — разгляд воли коллектива, рупором которого является поэт.

Сердца поэтов чутко внемлют:
В их беспокойстве — воли дремлют.

«Людские воли», а не молекулярные вибрации.

И мы говорили с Блоком о звуках культуры, о ритмах эпохи; (воспоминание об рд.т мятель и метель)⁶⁰. Но обрываю себя: мне Машбицом-Веровым запрещено выступать, как «другу» поэта, проказившего его звуками.

«Мистика» Блока была — реализмом его восприятий (воспоминания: Блок и природа, и революция: метель и мятель: его прогноз: статьи)⁶¹. Блок — не менялся. А Соловьев, Аполлон Григорьев, я Штейнерианец, Иванов-Разумник, или Машбиц-Веров с его приставаниями к памяти поэта — для нас художников не представляло интересов <так! — Н.К.>; все это идеалистич<еские> надстройки к бытию восприятий, себя оправдавших («Кулик<ово> Поле») (мой «Петерб<ург>») и основанных на реальном изучении материала восприятий, а не на «мистике» Машбиц-Верова; это — рабочие гипотезы: мировоззрение символизма, как рабочая гипотеза в темах наших встреч; эмпирика, а не мистика, миф, или тема, звук образа, или воля к действию, к худ<ожественной> действительности (wirken — Wirklichkeit)⁶². Образ — нежный знак; и это — символ (Ломоносов).

«Прекрасная Дама» как образ есть вариация среди других вариаций: Россия, Муза, русская женщина, всечеловечество, культура грядущего (письмо к грузинскому поэту)⁶³; я не «мистик»; не верю бытию образа, вариации, а верю бытию звука, темы, данной в вариациях. Мы разыгрывали грубое уплотнение образов (я — «Симфония», Блок — «Балаганчик»).

Заданье мое на основании 20<->летнего знакомства с Блоком: инсценировать его тему в вариациях до соответствия с организмом образов; предел научного раскрытия явления: восстановления его в опыте.

Характеристика Блока — опыт восстановления его мира.

(Тифлис 1927 г.)

Примечания

¹ Этот вариант (подчеркнем это слово, поскольку несомненно, что разнохарактерные и многочисленные произведения, надстраивающиеся над памятью об одной жизни, невозможно рассматривать иначе как вариации одной темы) мемуаров Белого переиздан в 1989—1990 гг. под ред. А.В. Лаврова.

² Из немногочисленных, к сожалению, исследований в этой области нужно особо упомянуть работы А.В. Лаврова (прежде всего: Лавров А.В. Мемуарная трилогия и мемуарный жанр у Андрея Белого // Белый А. На рубеже двух столетий / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. А.В. Лаврова. М., 1989. С.5−32), где дано обстоятельное историческое описание мемуаристики Белого, и четкую интерпретацию ее в ее целостности в работе: Fleishman L. Bely’s Memoirs // Andrey Bely: Spirit of Symbolism / Ed. By John E. Malmstad. Ithaca; London, 1987. P. 217−241.

³ См.: Лавров А.В. «Романтика поминовения»: Андрей Белый о Блоке // Белый А.О Блоке: Воспоминания. Статьи. Дневнеки. Речи / Вступ. ст., сост., подгот. текста и коммент. А.В. Лаврова. М., 1997. С.3−22. Ср. цитированную в предыдущем примечании работу Л. Флейшмана. Весьма не бесполезна старая работа: Орлов Вл. История одной «дружбы-вражды» // Блок А., Белый А. Переписка / Ред., вступ. ст. и коммент. В.Н. Орлова. М., 1940. C. V-LXIV.

⁴ РГАЛИ.Ф.53.1.91. Л.65−71.

Заглавие рукописи — позднейшее, оно написано Белым на отдельном клочке бумаги (Л.65), послужившем опознавательным ярлыком при упорядочении архива (отсюда при заглавии авторская количественная характеристика: 6 стр<аниц>).

Автограф — беловая рукопись, выполненная чернилами (хранящийся рядом черновик писан карандашом). Перебелив текст, Белый его перечитал и внес дополнительную правку карандашом — вычеркивания, небольшие словесные вставки. Тем не менее, текст содержит значительное количество ошибок и недосмотров. Очевидные описки автора — неправильные согласования членов предложения, пропуск предлога и т. п. — мною исправлены без оговорок. В нескольких случаях пришлось вставить пропущенные автором слова, ибо без них нарушалась элементарная связность текста. Из зачеркнутых первоначальных чтений воспроизвожу только те, которые отражают содержательные обертоны или нагруженное смыслом развитие текста.

⁵ Карандашный черновик введения в лекцию (РГАЛИ.Ф.53.1.91. Л.72−77) и схема собственно лекции, занимающая всего один лист, 2 страницы (Там же. Л.78 и об.). В предлежащем журнальном варианте публикации опущено то и другое.

⁶ Машбиц-Веров И. Блок и современность // Блок А. Избранные стихо-творения / Ред. П. Медведева; Вступ. ст. И. Машбиц-Верова. М.: ГИЗ, 1927. С. XI-LII. Далее ссылки на эту статью даются сокращенно: Машбиц-Веров, с указанием страницы.

ГИЗ — Государственное издательство РСФСР, в 1920-е гг. это не только самое крупное издательское предприятие эпохи, оно было наделено также функциями государственного идеологического руководства и контроля за издательской деятельностью, а следовательно — и культурной политикой в стране.

Иосиф Маркович Машбиц-Веров (1900−1989) — литературовед, критик; репрессирован, в заключении с 1938 по 1955 г. После реабилитации преподавал в Куйбышевском университете — см. сб. ст. его памяти: Иосиф Маркович Машбиц-Веров / С.А. Голубков (отв. ред. и сост.). Самара, 1997. В 1969 г. появилась его книга «Русский символизм и путь Александра Блока». В ней основная модель истолкования блоковского творчества была представлена с завидной неизменностью по отношению к работам двадцатых годов (впрочем, в то время никто из рецензентов об авторских критических прецедентах, кажется, даже не заговаривал). Книга Машбица-Верова была встречена доброжелательно умеренно-либеральной критикой. Для серьезной литературы о Блоке шестидесятых и последующих годов XX в. позиция Машбица-Верова была непродуктивной, но упомянутая его монография фигурировала непременно в списках и обзорах использованной литературы.

⁷ Машбиц-Веров, XLIV.

⁸ Машбиц-Веров, XIV; курсив автора.

⁹ Машбиц-Веров, XV.

¹⁰ Машбиц-Веров писатель не оригинальный, конечно же, всего лишь в симфонии со временем, одно из его выявлений. И в выборе заглавия он вторит, напр., С. Городецкому, автору статьи «Борьба за Блока» (Известия. 1926, 8 авг.).

¹¹ Машбиц-Веров, XLV; термин, несомненно, не случаен в лексиконе советского критика, как будет видно из нашего изложения далее.

¹² Машбиц-Веров, XII.

¹³ Там же.

¹⁴ О моем пребывании (или: о месте моего пребывания); смысл употребления Белым французского слова во множественном числе нам не ясен.

¹⁵ «В Цихис-Дзири Белый и К.Н. Васильева снимали две комнаты на даче, принадлежавшей Д.И. Ростовцеву и О.А. Ростовцевой. Запись Белого за 23 июня 1927 г.: „Обыск у Ростовцевых: арест его и брата жены (я — понятой). Утешаю семью“ (Р<акурс к> Д<невнику>. Л.129). 1 сентября 1927 г. в Москве Белый хлопотал за арестованных у А.В. Луначарского (Р<акурс к> Д<невнику>. Л.130 об.)» — примеч. нами заимствовано из издания, по которому приводится выдержка из письма (см. с.534).

¹⁶ Белый А., Иванов-Разумник Р.В. Переписка / Публ., вступ. ст. и коммент. А.В. Лаврова и Дж. Мальмстада; Подгот. текста Т.В. Павловой, А.В. Лаврова и Дж. Мальмстада. СПб., 1998. С.527−528. О психологическом состоянии Белого перед лекцией см. первую фразу печатаемого вступления в нее.

¹⁷ Имею в виду, конечно же, коммунистических, большевистских газетчиков и театралов — но привык читать это слово в ту пору, когда второго прилагательного при качественном определении «партийный» не требовалось, сам же пишу это словосочетание впервые, кажется, в жизни — так и выписалось клише.

¹⁸ Постановка «Ревизора» в Театре имени В.Э. Мейерхольда // Чехов М. Литературное наследие. В 2 т. Изд. испр. и доп. / Общ. науч. ред. М.О. Кнебель; Ред. Н.А. Крымова; Сост.: И.И. Аброскина, М.С. Иванова, Н.А. Крымова; Коммент. И.И. Аброскиной, М.С. Ивановой. М., 1995. Т.2. С. 88. Чехов говорит не только о Мейерхольде, но и о себе самом — «не так давно» обвинение в мистицизме было брошено ему, причем именно в связи с планами постановки на сцене Белого: «МХАТ 2-й туманно обещает заказать современную пьесу. А пока готовится к новому медиумическому сеансу с вызыванием „теней“ из старого „Петербурга“ Андрея Белого. Эта склонность к „столоверчению“, к болезненному мистицизму и какой-то „инфернальности“, надрывности становится определенно „лицом“ МХАТ 2-го» и т. п. (Там же. С.193; цитируется статья Э. Бескина из газеты «Вечерняя Москва» от 10 сентября 1925 г.). Через год, в декабре 1926 г. группа актеров, начавших борьбу за власть в театре и/или за изменение его творческого и идеологического лица, публично заявляли, «что М.А. Чехов отравляет и губит театр своей „мистикой“, которую он вносит во все, искажая даже пьесы ради „мистики“» (Там же. С.500; цитируется обвинение в изложении самого Чехова, несомненно передающего формулировки противников достаточно «близко к тексту»). В приведенной статье о Мейерхольде далее Чехов успокаивается: «…теперь обман вскрылся, и понятие „мистика“, захватившее было и область искусства и детали и технику сценической жизни, снова сужается до первоначального и истинного своего содержания: религиозного экстаза» и т. д. (Там же. С.89). Художник ошибался, мистику из театра пришлось уйти и покинуть родину. См.: Там же. Т.1. С. 181, 243.

¹⁹ Мейерхольд в русской театральной критике: 1920−1938 / Сост. и коммент. Т.В. Ланиной. М., 2000. С.583; цитируется стенограмма диспута о «Ревизоре» (3 января 1927 г.).

²⁰ Там же. С.219; цитируется статья В. Блюма из журнала «Жизнь искусства» (1927. № 4).

²¹ Ср. письмо Белого к Р.В. Иванову-Разумнику от 19−21 августа 1927 г., по изданию, цитируемому в примеч. 16 к вступ. ст.

²² См. примеч. 6.

²³ Граду и миру (лат.) — традиционная адресация официальных обращений папы римского ко всему человечеству, но прежде всего — к Риму, городу его епископской кафедры.

²⁴ Речь идет о посвященной Белому статье Л.Д. Троцкого, напечатанной в «Правде» 1 октября 1922 г. и включенной в его книгу «Литература и революция» (М., 1923. С.34−40); эта статья звучала формальным приговором Андрею Белому как писателю и, в общем и целом — человеку: «В Белом межреволюционная (1905−1917), упадочная по настроениям и захвату, утончавшаяся по технике, индивидуалистическая, символическая, мистическая литература находит наиболее сгущенное свое выражение, и через Белого же она громче всего расшибается об Октябрь. Белый верит в магию слов; об нем позволительно сказать поэтому, что самый псевдоним его свидетельствует о его противоположности революции, ибо самая боевая эпоха революции прошла в борьбе красного с белым» (Цит. по: Троцкий Л. Литература и революция. Печат. по изд. 1923 г. М., 1991. С.49).

²⁵ Ср. утверждение Машбица-Верова, приводимое во вступ. ст. (примеч. 12 и 13). В подтверждение своего тезиса Машбиц-Веров ссылается на тексты В. Пяста, В. Зоргенфрея, Н. Павлович, М. Цветаевой; но главным представителем противной стороны для него оказывается Андрей Белый, по сути, единственный ответчик за «мистиков» (впрочем, нужно учитывать то, что его мемуары в то время были самым подробным и ярким биографическим источником для всех пишущих о Блоке и преимущественное их использование было естественной обязанностью историка и критика).

²⁶ Ср.: «Разумеется, выслушать голос друзей поэта, голос тех, „кто вместе с Блоком опустил в могилу собственную юность“, — наш долг. Это голос — интересный, нужный, по нему историк сможет восстановить ту средневековую атмосферу, в которой вырос поэт. Но совершенно очевидно, что этот голос — отнюдь не голос современности. Наше молодое поколение перешло огненные реки революции, оно выбросило образа святых вовсе не для того, чтобы заменить их образками другими, хотя бы и великих поэтов» (Там же. С. XIII).

²⁷ Ср.: «Блок был распят между двумя мирами — фантастико-мистическим и реальным, земным. Воспитанный в сугубо-замкнутой среде своей семьи и под исключительным влиянием мистиков, начиная с матери и кончая друзьями и вообще близкими; не находя среди этих близких отклика на иные — общественно-революционные и вообще выходящие за пределы мистики запросы, — Блок глубоко проникся мистическим мировоззрением. А с точки зрения этого мистического мировоззрения, преступны были всякие земные, реально-человеческие, животно-человеческие страсти; преступен был интерес к земным человеческим делам; и особенно преступно было сомнение и неверие в мистические легенды о „зорях“, преображениях и мессианстве. Под влиянием этой замкнутой среды и Блок поверил в преступность земных радостей, интересов, страстей» (Там же. С. XIX-XX).

²⁸ Следует оговорить, что это слово в статье Машбица-Верова (и даже у Троцкого, словами не стесняющегося) не встречается, Белый нарочито утрирует выражения противника.

²⁹ Важно отметить этот ход Белого. Mutatis mutandis он воспроизводит предрассудок дореволюционной левой публицистики, по которому представители противоположного лагеря ни в коем случае не могли в полемике квалифицировать взгляды своих противников в терминах, вскрывающих их антиправительственное, антицерковное и т. п. существо. Такого рода «демистификация» объявлялась доносом, предосудительным даже защитнику государственных или вероисповедных ценностей; по умолчанию искренняя убежденность в противнике отрицалась. Под советской властью в этой структуре мышления поменялись с плюса на минус только знаки на «охранителях» и «защитниках свободы».

³⁰ Из стихотворения Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»: «Веленью Божию, о муза, будь послушна! || Обиды не страшась, не требуя венца; || Хвалу и клевету приемли равнодушно, || И не оспоривай глупца».

³¹ Ср. запись Белого в дневнике 1921 г.: «Ал. Ал. Блок был основателем Ассоциации» (Белый А. О Блоке: Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи / Вступ. ст., сост., подгот. текста и коммент. А.В. Лаврова. М., 1997. С.447). Действительно, Блок принимал ближайшее участие в хлопотах по организации Вольной Философской Академии, в результате чего власть разрешила создать Вольную Философскую Ассоциацию, публичная жизнь которой открылась 16 ноября 1919 г. докладом Блока «Крушение гуманизма». К первоначальному замыслу нового культурного учреждения и к первым шагам по его устроению Белый отношения не имел, но с января 1920 г. принимал самое деятельное, во многом — определяющее участие в работе «Вольфилы» до своего отъезда осенью в 1921 г. за границу. Напротив, Блок с самого начала старательно уклонялся от руководящих ролей в ассоциации, а вскоре и вообще отдалился от нее.

³² Среди своих университетских профессоров Белый называет отца Николая Васильевича Бугаева (1837−1903), Алексея Петровича Павлова (1854−1929), Климента Аркадьевича Тимирязева (1843−1920).

³³ В соответствующем месте черновика лекции Белый называет себя «студент естественник» и в черновике же ниже колеблется между «физик» и «химик». Не исключено, что он не без причины поменял самоопределение черновика. Псевдонимом «студент-естественник» было подписано третье, в общей хронологии, выступление Белого в печати — письмо по поводу книги Д.С. Мережковского «Лев Толстой и Достоевский» (Новый путь. 1903, янв. С.155−159). Заметка была исполнена откровенного «средневековья», достаточно, полагаем, простой выдержки: «Христианство из розового должно стать белым, иоанновым… Белый цвет — соединение семи цветов, семи светильников, семи церквей. Любовь должна быть ни эгоистичной, ни социальной — ни красной, ни розовой, а безмирной, иоанновой — белой» (Там же. С.159). При атаке на Машбица-Верова напоминать о том, что сами по себе занятия естествознанием не гарантируют от мистицизма, было неосторожностью.

³⁴ Андрей Николаевич Бекетов (1825−1902).

³⁵ Ср., между прочим, развитие этого пассажа в последней версии мемуаров Андрея Белого: Белый А. На рубеже двух столетий / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. А.В. Лаврова. М.: Худож. лит., 1989. С.204; аналогичными рассуждениями исполнен первый том воспоминаний, однако тут же Белый утверждает, что символизм был бунтом против мировоззрения именно отцов, именно профессорской среды: «…отцы большинства символистов — образованные позитивисты; и символизм в таком случае являет собой интереснейшее явление в своем „декадентском“ отрыве от отцов; он антитеза „позитивизма“ семидесятых — восьмидесятых годов в своем „нет“ этим годам» (Там же. С.203).

³⁶ В первом развернутом варианте воспоминаний о Блоке Белый, описывая пору самых напряженных мистических переживаний, чтобы выпукло показать разность своих и Блока теургических установок, разность подходов к темам претворения мистических, софианских чаяний в жизненное поведение, — Белый обращается к броской политической номенклатуре: «…я оказываюсь в нашей переписке того времени своего рода меньшевиком-минималистом», и настойчиво выставляет Блока — максималистом (нигде, кажется, не называя его «большевиком») (Белый А. Воспоминания об Александре Александровиче Блоке // Записки мечтателей. Пг., 1922. № 6; здесь и далее цитируется по изд.: Белый А. Воспоминания об Александре Александровиче Блоке / With an Introd. by Georgette Donchin. Leitchworth, 1964. С.46; слово «меньшевик» снова появляется на с. 145). Противопоставление блоковскому «максимализму» собственного «минимализма» казалось Белому эффективной моделью для интерпретации отношений с другом — ср. там же, с. 80, а также passim в пространной версии воспоминаний. От себя Троцкий Белого в меньшевизме не обвинял, да и вообще ехидно отказывался от применения в данном случае политического смысла этого слова: «Называя максималистом Блока, Белый о себе самом прямо говорит как о „меньшевике“ (в духе святом, конечно, а не в политике). Эти слова могут показаться неожиданными под пером Мечтателя и Чудака (с прописных букв!), но, в конце концов, если столько говоришь о себе, то иногда скажешь и правду. Белый не „максималист“, вот уж ни в малейшей степени, а несомненнейший „минималист“, тоскующий и взыскующий осколок старого быта и его мироощущения в новой обстановке» (Цит. по: Троцкий Л. Литература и революция… С.50−51). Свойственная всей модернистской литературе установка на смешение языковых регистров сыграла с поэтом злую шутку, Троцкий подхватил языковую игру, но в новом политическом пространстве игра неизбежно переключалась в план человекоубийственной действительности.

³⁷ История полемики московских, «весовских» символистов с «мистическим анархизмом» петербургских, в которой одну из ведущих партий вел Андрей Белый, хорошо документирована и неоднократно описывалась в исследовательской литературе — см. работу Г.В. Обатнина «Неопубликованные материалы Вяч. Иванова по поводу полемики о „мистическом анархизме“» (Лица: Биографический альманах. [Вып.] 3 / Ред.-сост. А.В. Лавров. М.; СПб., 1993. С.466−477) и приведенную там библиографию предшествующих работ.

³⁸ Белый имеет в виду свою статью «О символизме. — Нечто о мистике. — О „двойной истине“» (Труды и дни. М., 1912. № 2. С.1−7, 46−52, 56−62). — Подпись: Cunctator. — В высшей степени опрометчиво для Белого было выставлять свое штейнерианство в качестве доказательства собственной «немистичности» или даже «антимистичности»: с точки зрения оппонентов Белого различия между всеми религиозными и парарелигиозными учениями были непринципиальны, все они были «мистикой».

³⁹ Немецкие философы Людвиг Бюхнер (1824−1899) и Якоб Молешотт (1822−1893) — виднейшие представители вульгарного материализма. Абрам Моисеевич Деборин (Иоффе; 1881−1963) — во второй половине 1920-х гг. наиболее влиятельный советский философ. (В частности, Деборин много писал по вопросам философии науки, что важно иметь в виду в связи с противопоставлением у Белого его «разглагольствований» собственно научному знанию: Деборин настаивал на априорности философских — материалистических, механических — методов для естествознания. Белый со свойственной его дискурсу форсировкой называет эмблематические фигуры философского материализма, что делает его выпад не только острым, но и лично опасным: с одной стороны, Бюхнер и Молешотт были кумирами нигилистов писаревских и добролюбовских времен и, следовательно, составной частью русского революционно-демократического предания, с другой стороны, вульгарные материалисты XIX в. подвергались жестокой критике уже Марксом и Энгельсом и в середине двадцатых годов XX в. их имена были достаточно дискредитированы, ссылка на них могла придавать высказыванию карикатурный эффект; напротив, Деборин в 1927 г. занимал ключевую позицию с властными полномочиями, только в начале 1930-х гг. его группировка потеряла монополистическое положение в области марксистской философии (Деборин в 1926—1930 гг. — ответственный редактор журнала «Под знаменем марксизма», с 1924 по 1931 г. директор Института философии и т. д.).

⁴⁰ Упомянуты химик Дмитрий Иванович Менделеев (1834−1907), физики Джозеф Джон Томсон (1856−1940), Альберт Эйнштейн (1879−1955), Эрнест Резерфорд (1871−1937), Нильс Бор (1885−1962). Весной 1927 г. перед поездкой на Кавказ Белый напряженно интересовался проблемами строения вещества и читал в связи с этим литературу по физике, см., в частности: Белый А., Иванов-Разумник Р.В. Переписка… С.451−460, 469−471, 514−515. Выводы этих штудий, однако, будь они опубликованы, вряд ли могли бы доказать Машбицу-Верову и его единомышленникам то, что Андрей Белый — не «средневековый мистик»; ср., например, в письме от 18−22 февраля 1927 г.: «Выражение „Царство небесное внутри вас“ есть столько же „мистическое представление“, сколько и подлинно материалистическое, постоянно в нас затемняемое „лунами“ quasi-материалистических представлений, не желающих понять, что ныне самая химия есть наука о Богоявлении» (Там же. С.455; курсив Андрея Белого) и т. п.

⁴¹ Белый настаивает на своей интерпретации статьи Машбица-Верова как политического доноса, однако вещи своими именами не называет. С другой стороны, он сохраняет наивную, по крайней мере, уверенность в силе фактов перед лицом советской идеологической машины (при этом фактами Белый манипулирует в выгодном для себя смысле).

⁴² Речь идет о ранних произведениях Андрея Белого, написанных или задуманных в бытность его студентом: «Симфония (2-я, драматическая)» (М., 1902), «Северная симфония (1-я, героическая)» (М., 1904), «Возврат (III симфония)» (М., 1905), «Кубок метелей. Четвертая симфония» (М., 1908).

⁴³ Белый с нажимом подает упоминание о том, что Блок в пору писания стихотворений, вошедших в его первую книгу, был студентом-филологом (см. и ниже в печатаемом тексте Белого): в данном случае «конъектура» (в рукописи Белого описка: «конъюнктура») — специальным образом обосновываемое восстановление утраченного фрагмента или исправление поврежденного текста, атрибут филологии (следует, однако, вспомнить, что Блок собственно текстологическими, филологическими в узком смысле слова проблемами интересовался мало; напротив, верно соотносит Белый — все так же ошибаясь в написании слова — этот атрибут с образом С.М. Соловьева в пору его увлечения классической филологией — см.: Воспоминания о Блоке // Белый А. О Блоке: Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи / Вступ. ст., сост., подгот. текста и коммент. А.В. Лаврова. М., 1997. С.172).

⁴⁴ Переходя от описания того образа Блока, который виделся ему в свидетельствах о поэте его ближайших спутников в жизни и литературе, к изложению собственных представлений о поэте, Машбиц-Веров писал: «До сих пор мы пользовались достаточно неопределенной терминологией самих мистиков. Мы говорили о „страшных“ и „лиловых“ мирах в отличие от мира мистического, о „языческом“ нутре Блока. Эти несколько туманные определения не должны заслонять четкий анализ: Блок был распят между двумя мирами — фантастико-мистическим и реальным, земным» (Машбиц-Веров, XIХ).

⁴⁵ Открытый в 1785 г. французским физиком Ш.О. Кулоном основной закон электростатики, согласно которому сила взаимодействия двух неподвижных точечных электрических зарядов прямо пропорциональна их произведению и обратно пропорциональна квадрату расстояния между ними.

⁴⁶ Можно предположить, что развиваемые далее аналогии с театром мотивированы в сознании Белого его встречей в Грузии с Мейерхольдом (которого Белый и называет вскоре по имени) и оживленным обсуждением режиссерского плана постановки драмы Белого «Москва».

⁴⁷ Кажется, иронический рецепт недопустимого сведения многосложного и, главное, живого содержания поэзии и жизни к абстрактной (да и не идущей к делу) формуле подсчета кинетической энергии, известной из элементарного школьного курса (где m — масса, а v — скорость), откровенно направлен против Троцкого, писавшего о Белом: «…несносны в последнем счете эта подобострастная возня с собою, это обожествление самых заурядных фактов собственного духовного обихода — в наше время массы и скорости, действительно творящих новый мир… Если так богослужебно писать о встрече с Блоком, то как же писать о больших событиях, с которыми связаны судьбы народов?» (Троцкий Л. Литература и революция… М., 1991. С.50).

⁴⁸ Столь же бессмысленно и карикатурно фантастическое, но правдоподобное сведение к «прибавочной стоимости» (Белый употребляет незакрепившийся в бытовании перевод термина) марксистской политэкономии — образа, восходящего к стихотворению Блока «Шаги Командора» («Тяжкий, плотный занавес у входа…»). Этот образ играет важную роль в блоковской мифографии Андрея Белого, ср.: «Ведь и сер <еще более важный (поскольку перешел и в собственный миф Андрея Белого — см. „Записки чудака“) мифографический образ, вышедший из стихотворения „Осенний вечер был. Под звук дождя стеклянный…“ — Н.К.>, усмиряющий; ведь и „каменный Командор“ в мире духа — иные, чем в мире души; их проекции в социальную сферу — стальная, давящая власть государственного механизма; здесь Сер-Командор есть — Ллойд-Джордж, или — Вильсон, иль Пуанкарэ? Кто еще? Тот, Кто их выдвигает, тот спрятан за ними» (Белый А. О Блоке… С.425; ср. там же, с. 407, 417, 419 и др.; следует, возможно, воздержаться от догадки, будто советская власть стоит за риторическим «кто еще?», являя собою в глазах Белого «образ внешней общественности» (с. 407) — Белый все еще видит в России силу, «стоящую меж востоком и западом», единственную способную сказать «нет» и т. д. — см. с. 425). — Странно, но интерпретации Белого, данные образам блоковской лирики, многосложные и тонкие, не нашли себе места среди откликов современников, приводимых в новом критическом («академическом») издании сочинений поэта.

⁴⁹ Упомянуты физики Хендрик Антон Лоренц (1853−1928) и Джеймс Клерк Максвелл (1831−1979) — ср. выше примеч. 20.

⁵⁰ Здесь и ниже перед нами обозначение места для мемуарных и аналитических отступлений, которые Белый собирался вставить в произносимый текст вступления в лекцию. — В этом конкретном случае речь идет о разговоре Белого с Блоком, излагавшим в 1905 г. свое переживание фиолетового, — разговоре, отраженном в мемуарах (Белый А. О Блоке… С.192−194; ср. там же, с. 388: «Недаром же в 1905 году увлечение фиолетовым тоном меня за А.А. испугало: через шесть лет те вдыхания тона в себя у А.А. ведь исторгли горчайшую фразу о состоявшемся в нем опознании этого красочного оттенка: „Лиловые миры захлестнули и Лермонтова… и Гоголя“. От них погибли: и Врубель, и Комиссаржевская» — тут и выше, на с. 387, Белый цитирует уже печатные высказывания Блока; ср. также с. 286, 465).

⁵¹ В этом отступлении речь должна была пойти о наблюдениях над блоковской фоносемантикой, ср.: «…многообразие мягких, плавных, расплывчатых аллитераций по мере того, как трезвеет трагически самосознание Блока, — обилие это сменяется поражающим обилием твердых звуков „рдт“ … Пример? Сколько угодно: … я бы мог примерами этими заполнить ряд страниц; но читатель поверит мне на слово: на „рдт“ — инструментована третья книга стихов» (Белый А. Поэзия Блока // Ветвь: Сб. Клуба московских писателей. М., 1917; цит. по изд.: Александр Блок: Pro et contra: Личность и творчество Александра Блока в критике и мемуарах современников: Антология / Изд. подгот. Н.Ю. Грякалова. СПб., 2004. С.247; выше в этой статье и наблюдения над блоковскими аллитерациями на «глб»).

⁵² Белый отсылает к стихотворению Блока «Поэты» («За городом вырос пустынный квартал…»), помещенном в интересующих нас «Избранных стихотворениях» 1927 г. на с. 135−136. По сути дела, Белый переадресовывает советскому критику стихи Блока:

Так жили поэты. Читатель и друг!
Ты думаешь, может быть, — хуже
Твоих ежедневных бессильных потуг,
Твоей обывательской лужи?

Нет, милый читатель, мой критик слепой,
По крайности, есть у поэта
И косы, и тучки, и век золотой,
Тебе ж недоступно все это!..

⁵³ Белый имеет в виду строки из стихотворения Блока «Друзьям» («Друг другу мы тайно враждебны…»), в интересующем нас издании помещенного на с. 133−135:

Когда под забором, в крапиве
Несчастные кости сгниют,
Какой-нибудь поздний историк
Напишет внушительный труд…

Вот только замучит, проклятый,
Ни в чем неповинных ребят
Годами рожденья и смерти
И ворохом скверных цитат…

Печальная доля — так сложно,
Так трудно и празднично жить,
И стать достояньем доцента,
И критиков новых плодить…

Ср. ниже в публикуемом тексте: «Машбиц-Веров с его приставаниями к памяти поэта», а также не менее определенное выражение в черновике.

⁵⁴ Эта отсылка непонятна.

⁵⁵ На с. 139 в занимающем нас издании помещается стихотворение «Художник» («В жаркое лето и в зиму метельную…»):

⁵⁶ Ср. стихотворение Блока «Голоса скрипок»:

Из длинных трав встает луна
Щитом краснеющим героя,
И буйной музыки волна
Плеснула в море заревое.

Зачем же в ясный час торжеств
Ты злишься, мой смычок визгливый,
Врываясь в мировой оркестр
Отдельной песней торопливой?

Учись вниманью длинных трав,
Разлейся в море зорь бесцельных,
Протяжный голос свой послав
В отчизну скрипок запредельных.

⁵⁷ Цитаты (первая не буквально точная) из стихотворения Пушкина «Пророк» («Духовной жаждою томим…»).

⁵⁸ Белый имеет в виду знаменитую речь Блока «О назначении поэта», произнесенную в петроградском Доме литераторов 13 февраля 1921 г. на торжественном собрании в 84-ю годовщину смерти Пушкина. Интеллигенция услышала в этом выступлении защиту свободы и вызов новой тирании. Что касается ритма, то можно привести, например, такие слова Блока из этой речи: «На бездонных глубинах духа, где человек перестает быть человеком, на глубинах, недоступных для государства и общества, созданных цивилизацией, — катятся звуковые волны, подобные волнам эфира, объемлющим вселенную; там идут ритмические колебания, подобные процессам, образующим горы, ветры, морские течения, растительный и животный мир» (VI, 163). Реплика Белого, по сути, — знак для «посвященных», знающих, что «ритм» во всех модернистских школах и направлениях, в т. ч. и мистических и оккультных — начало начал, именно чем и объясняются многолетние занятия самого Белого ритмикой стиха и высочайшая частотность этого слова в его сочинениях, во всех его нехудожественных, необразных попытках изложить свое мировидение.

⁵⁹ У Белого описка, речь идет о работе немецкого экономиста Карла Бюхера (1847−1930) «Работа и ритм» (два рус. пер., изд. в 1899 и 1923 гг.). Поскольку Бюхер выводил искусство из ритма трудового процесса, из материального бытия, марксистская критика относилась к этой работе положительно, в первой половине двадцатых годов не только был издан новый перевод, но можно было найти и фрагменты из книги Бюхера, напр., в хрестоматии «Искусство и общественность» (Под ред. П.С. Когана. Иваново-Вознесенск, 1925), рядом со статьями Г.В. Плеханова и Л.Д. Троцкого — отсюда и ссылка Белого, по сути дела, однако, убедительная лишь на уровне совпадения слов, ритм-ритм.

⁶⁰ Речь идет об известной и обсуждавшейся мифологизации звучания слова у Блока: поэт настаивал, что в зависимости от произношения (фиксация которого на письме могла вступать в противоречие с орфографией, как в рассматриваемом случае) он по-разному ощущает смысл слова. Ср. в воспоминаниях Белого запись рассказа Р. В .Иванова-Разумника о разговоре с Блоком: «Р.В. Иванов заметил: в „Двенадцати“ та же метель, что и в прежних стихах: в „Снежной Маске“. А.А. возразил: „Нет, — там только метель; нет, теперь не метель, а — мятель…“ Что А.А. разумел под „мятелью“ — Р.В. не знает» (Белый А. О Блоке… С.66; рассказ записан Белым 31 августа 1921 г. — см. там же, с. 464).

⁶¹ Белый отмечает для себя место мемуарного отступления от темы полемического предисловия к лекции.

⁶² Опираясь на этимологию (от нем. слова wirken — действовать, происходит слово Wirklichkeit — действительность), Белый проводит, по сути дела, идею теургии. В автобиографическом опыте «Почему я стал символистом и почему я не переставал им быть на всех фазах моего идейного и художественного развития», записанном менее года спустя, в марте 1928 г., Белый возвращается к комментируемому этимологическому образу и через него отсылает к своей работе 1909 г. «Эмблематика смысла», наиболее полно и ответственно сформулировавшей его теоретическое обоснование символизма (см.: Белый А. Символизм как миропонимание / Сост., вступ. ст. и примеч. Л.А. Сугай. М., 1994. С.487−488).

⁶³ Не ясно, о чем идет речь.

Вступление и публикация Н.В. Котрелева