Александра Васильевна Щекатихина-Потоцкая (1892–1967) никогда не выступала на первых ролях и не создала громких произведений, но ее творчество всегда было заметным явлением. Признание пришло к ней, в первую очередь, как к мастеру художественной росписи фарфора и театральному декоратору В меньшей степени она известна как живописец. Между тем в искусство привела ее именно живопись. В 1908 году по окончании гимназии, шестнадцатилетней девушкой родом из глухой провинции, Щекатихина попала в Петербург и пришла в рисовальную школу Общества поощрения художеств. Здесь она учится живописи у Н.К.Рериха и Я.Ф.Циоглинского. Спустя некоторое время стала посещать уроки композиции и графики, которые вел в школе И.Я.Билибин, не предполагая тогда, что в будущем судьба свяжет их жизненные пути. Но еще в годы учебы она вместе со своей соученицей М.В.Лебедевой¹ постоянно проживала в одной из комнат большой квартиры Билибина и О'Коннель², его жены, также обучавшейся в школе ОПХ.

Учеба Щекатихиной проходила успешно. Поощрением стала предоставленная по рекомендации Н.Рериха поездка в 1910 году вместе с М.Лебедевой по русским северным городам для знакомства с памятниками старины и местным народным творчеством. Накопленные впечатления дали толчок формированию ее художественного дара и стремления к декоративности, столь ярко проявившегося в последующем творчестве.

Работы Щекатихиной, выполненные в годы учебы, отмечались медалями; она также была удостоена пенсионерской поездки за границу — в Грецию, Италию, Францию. Во Франции задержалась на некоторое время — брала уроки в частной парижской Академии Рансон у художников М.Дени, Ф.Валлотона, П.Серюзье. К тому времени Щекатихина уже обладала неординарным живописным почерком — следствие ее таланта и обучения у больших мастеров, преподававших в школе ОПХ. Это не прошло мимо внимания французских мэтров живописи. Позже Александра Васильевна вспоминала про такое замечание М.Дени: «Зачем вам учиться у меня? Вы хотите стать плохой французской художницей? Будьте хорошей скифской!»

По возвращении Щекатихина под руководством Рериха участвовала в росписи церкви в имении М.К.Тенишевой в Талашкине, работала над эскизами костюмов к балету И.Ф.Стравинского «Весна священная», написанному им для парижской антрепризы Дягилева. Учителя Щекатихиной были членами творческого союза «Мир искусства». Под их влиянием и она после завершения в 1915 году учебы примкнула к этому союзу, а уже на следующий год впервые показала свои работы на выставке объединения.

Выпускники общались с бывшими учителями и после окончания школы. Любили они собираться у И.Я.Билибина. Его жена, О'Коннель, вспоминает: «Часто у нас была целая производственная мастерская, так как во время исполнения театральных работ было много подсобной работы и бывшие ученики и ученицы принимали близкое участие в ней. Так, вместе работали М.В.Лебедева, А.В.Щекатихина, А.Х.Вестфален, И.И.Мозалевский, М.Ф.Кобышев»³.

Один из них, художник Мозалевский, поведал о некоторых подробностях работы молодого коллектива. «Трудились <...> мы все во главе с Иваном Яковлевичем [Билибиным] беспрерывно. Скорый обед, чаепитие и ужин были единственными часами нашего отдыха. С десяти часов утра и до трех часов ночи мы упорно работали. Правда, к Ивану Яковлевичу иногда заходили гости, даже целые компании гостей. Тогда работы прерывались <...>. Особенно занятно и весело было, когда приходила приятельская тройка — Щуко⁴ <...>, Нарбут⁵ и Потоцкий⁶. Тут начинались всякого рода шутки-прибаутки»⁷. Здесь и произошло знакомство Щекатихиной с Потоцким. В 1915 году они поженились, а через год у них родился сын Мстислав⁸.

В послереволюционном 1918 году Щекатихина-Потоцкая в числе большой группы художников, по приглашению Сергея Чехонина, пошла работать в живописный цех при Государственном фарфоровом заводе. Работа художника-фарфориста стала для нее главенствующей в течение всей последующей жизни, принесла признание и известность. Многие росписи фарфора, выполненные Щекатихиной в двадцатые и последующие годы, стали классикой этого направления искусства.

В двадцатом году судьба нанесла молодой художнице тяжелый удар — безвременно ушел из жизни ее муж. Она осталась одна с четырехлетним сыном на руках. Бедствуя и испытывая нужду, Щекатихина была вынуждена поселиться в общежитии «Дома искусств», располагавшегося в Петрограде на углу Мойки и Невского проспекта, в бывшем особняке купца Елисеева. В голодные и холодные двадцатые годы «Дом искусств» приютил многих бедствующих, как и Щекатихина, художников, литераторов, деятелей театра и культуры. Проживавшие там имели не только крышу над головой и возможность общения, но могли по карточкам скудно обедать в столовой, а за отдельную плату еще и покупать кой-какую дополнительную еду. Вот что вспоминает ее сосед по проживанию художник В.Милашевский: «Я познакомился на кухне наших “мебилирашек” с маленькой женщиной. Она пригласила меня посетить ее. Занимала она угловую комнату, довольно странную — совершенно круглую с великолепным видом вдоль Невского. Это была художница Щекатихина. У нее в комнате стояла буржуйка и было тепло, что-то готовилось в кастрюльках, что-то сушилось около труб печки. У огромного стола, заставленного банками с красками, какими-то бутылками, измазанными тряпками и белыми чашками императорского фарфорового завода, чинно сидел маленький белокурый мальчик и ел кашу с блюдечка <...>

Сама художница напоминала муравья. Щупленькая, подвижная, всегда растрепанные волосы, маленькое личико с маленьким носиком, большим ртом и большими зелеными глазами.

Да и работала она, как муравей, и топила, и стирала, и готовила пищу. Расписывала фарфоровые чашки в своем “щекатихинском” стиле. Отвозила на санках куда-то на время Славушку (сына), а сама тащила на фарфоровый завод свою продукцию и только к вечеру возвращалась с уже спящим мальчиком» (см.: Милашевский В.А. Вчера, позавчера... М., 1989. С.184).

Одиночество, безрадостное и бесперспективное существование художницы были нарушены неожиданными письмами, которые стали приходить одно за другим от ее учителя и давнего друга Билибина.

В сентябре семнадцатого года он покинул Петроград, расставшись перед этим со своей женой О’Коннель. Уехал и уединился в глухом крымском поселке Батилиман. Участок земли и небольшой домик там купил пятью годами раньше и с тех пор вместе с женой каждое лето проводил там. На сей раз приехал в осеннюю пору один и провел в Батилимане более двух лет, в стороне от событий, происходивших в стране. В конце 1919 года через Ростов-на-Дону перебрался в Новороссийск, а оттуда в феврале двадцатого морем вместе с такими же, как и он, беженцами, в трюме парохода покинул родину. В пути среди многих пассажиров парохода распространились сыпной тиф и другие заразные заболевания. Через три недели плавания Билибина и часть пассажиров высадили в египетской Александрии и поместили в карантинный лагерь, а потом выпустили в Каир под расписку. Теперь художник неожиданно объявился в далеком Египте. В письмах Билибин пламенно объяснялся Щекатихиной в любви и настойчиво приглашал художницу приехать к нему в Каир. Щекатихина, поборов сомнения, вняла этому зову. Получив разрешение Наркомпроса на служебную командировку для стажировки на Берлинской фарфоровой мануфактуре, зимой 1923 года она вместе с сыном выехала из страны. Поехала, однако, не в Германию, а в Египет, где ее ждал Билибин. В конце февраля на пароходе прибыла в Каир. Вскоре Билибин и Щекатихина поженились.

Билибин снимал жилье в европейском квартале Каира. Вокруг его дома — сад с пальмами и множеством красивых цветов. В доме — две жилые комнаты и большая мастерская. В этой мастерской трудились оба художника: Билибин исполнял заказные работы, обеспечивающие безбедное существование, Щекатихина помогала ему в этом, выполняла эскизы росписей фарфора для петроградского завода, которые переправляла на родину. После того как была приобретена муфельная печь для обжига, расписывала небольшие фарфоровые изделия, которые шли на продажу местной знати.

В свободное время художники путешествовали по городу и его окрестностям, знакомились с памятниками архитектуры и истории. Свои наблюдения отражали в многочисленных зарисовках и этюдах. Летом 1924 года, с наступлением зноя и поры хамсинов — угнетающих горячих песчаных ветров из Сахары, — Билибин и Щекатихина покинули Каир и совершили трехмесячное путешествие в Палестину и Сирию. Там много рисовали. Осенью морем вернулись в Египет и обосновались, но уже не в Каире, а в портовом полуевропейском городе Александрии. Там Билибин организовал выставку своих работ, большая часть которых была распродана. Принял участие в росписи православного храма, что также позволило накопить довольно значительные средства, пригодившиеся в будущем.

Следующей весной художники посетили Верхний Египет, а осенью направились во Францию. Поводом для переезда послужило открытие в Париже Международной выставки художественных ремесел, где в советском павильоне в отделе фарфора экспонировались работы Щекатихиной. Она и стала инициатором переезда семьи в Европу.

Билибин, не стесненный материально (египетские заработки), радушный и гостеприимный, склонный к общению, устраивал дружеские беседы и чаепития. Хлопоты по проведению этих встреч ложились на плечи Щекатихиной.

Творчество художников в новой жизни складывалось по-разному. Щекатихина, как и прежде, выполняла росписи на фарфоре, предпочитая русские мотивы и родные сюжеты. Многие из этих работ разошлись по собраниям западных коллекционеров, те же, что хранились у самой художницы, были переданы ею спустя много лет в Русский музей в Ленинграде. Через несколько лет после переезда во Францию художница стала сотрудничать с Лиможской фарфоровой мануфактурой. В росписях этого периода она отдавала предпочтение изображению рыб и других животных, натюрмортам в европейском вкусе. На продажу Щекатихина выполнила ряд графических и живописных работ, преимущественно натюрмортов, попробовала себя в книжной иллюстрации. Билибин занимался графикой, много работал над эскизами декораций и костюмов к оперным и балетным постановкам русских композиторов в парижских театрах. Эскизы костюмов к некоторым из этих постановок были выполнены Щекатихиной.

Билибин любил проводить летнее время вдали от шумной городской жизни, в тихих, нередко захолустных уголках. Так бывало в России, так поступили они с Щекатихиной и во Франции. Первое лето провели в Бретани, в небольшом городке Перрос-Гирек. На следующий год приняли предложение билибинской приятельницы со времен его давних поездок в Крым, Л.Врангель⁹, и в складчину с группой эмигрантов из России приобрели небольшой клочок земли на юге Франции у моря — в местечке Ла Фавьер близ Тулона. Компаньоны поделили землю по жребию, построили на своих участках примитивные домишки-дачки и обосновались в них. Раскидистые пинии, затеняющие пляж, окрестные виноградники, простирающиеся до берега моря, свежий морской воздух, громкое стрекотание цикад — все это напоминало жителям русского поселения в Ла Фавьер российский Крым.

Билибин и Щекатихина проводили в Ла Фавьер летние месяцы в течение десяти лет, вплоть до их отъезда из Франции на родину в 1936 году. Их соседями были уже упомянутая Л.Врангель и еще несколько знакомых по крымской жизни: семья инженера А.Кравцова, политик П.Милюков, а также новые друзья — биолог С.Метальников¹⁰, художница О.Мечникова¹¹, другие люди разных профессий и интересов. Вскоре поселение в Ла Фавьер пополнилось новыми жителями. Владельцами участков на морском побережье стали сибирский писатель Г.Гребенщиков¹², бывший министр Крымского краевого правительства Н.Богданов¹³, поэт Саша Черный, который сразу же развел рядом со своим домиком небольшой виноградник¹⁴. По соседству с Ла Фавьер на скалистом, заросшем соснами мысе Гурон приобрел рыбачий домик писатель А.И.Куприн¹⁵.

Жизнь на полузаброшенном морском берегу в сосновом лесу и бытовая неустроенность не смущали поселенцев-отшельников. Купание в теплом море, пляж, прогулки на лодках, рыбалка, беседы друзей за чайным столом, безмятежный отдых приносили душевное удовлетворение. Дни, проведенные у моря в Ла Фавьер, были для обитателей колонии райским временем жизни в эмиграции.

В гости к постоянным жителям «русской деревни» на две-три недели наезжали друзья. Их, как правило небогатых, привлекали не только возможность общения с близкими и приморский отдых, но и дешевая жизнь, обилие фруктов и овощей. В Ла Фавьер в разные годы жили отец и сын Николай и Александр Черепнины¹⁶, Марина Цветаева, художник Федор Рожанковский¹⁷, иллюстратор книг Саши Черного, Наталья Гончарова и Михаил Ларионов, многие другие. Художники, отдыхая от утомительной и шумной городской жизни, делали наброски живописных окрестных уголков, писали пейзажи «для себя»¹⁸.

Билибин и Щекатихина были старожилами в Ла Фавьер. За время пребывания там они исходили все тропы, побывали во всех уголках, посетили все окрестные достопримечательности. И как всегда, много рисовали. Билибин предпочитал густые лесные заросли. Делал их зарисовки, карандашные наброски, рисовал углем, акварелью. Щекатихину увлекали панорамы — морские просторы, поросшие лесом и зеленью прибрежные холмы, заливы, скромные домики-дачки на берегу. Она работала и в погожие дни, и в ненастье, когда средиземноморский мистраль накрывал поселок и на берег накатывались шквалистые штормовые ветра, а деревья гнулись до земли. Писала маслом, часто одни и те же ландшафты с разных точек. В ее работах нет одинаковых по цвету моря и неба. Они меняются в зависимости от погоды и времени суток, от силы ветра и движения облаков, от высоты, с которой смотрит художница. Картины не похожи на ее декоративные росписи по фарфору и живописные натюрморты. В пейзажах она так же индивидуальна и своеобразна. Ее не спутаешь ни с кем другим. Живопись экспрессивна — кисть подчинена темпераменту художницы. Краски чистые, прозрачные и легкие.

Большинство работ художников шли на продажу. Покупались они за небольшие деньги, главным образом коллекционерами, представителями русской диаспоры. Воспитанные в традициях национальной русской школы Билибин и Щекатихина не очень желали, да и не смогли влиться в модную парижскую художественную среду. Материальные блага им не сопутствовали. Начавшийся в тридцатые годы кризис их совсем подкосил. Как и многие другие «немодные» художники, они испытывали нужду и стали всерьез подумывать о возвращении в родные края. При содействии советского посольства в Париже, после недолгих хлопот им удалось получить советские паспорта и разрешение на отъезд.

Стали собираться в дорогу, но покинуть Францию, не простившись с Ла Фавьер, где долгие годы находили приют и отдохновение, не смогли. Лето 1936 года в последний раз провели там¹⁹. В сентябре, вернувшись с юга, они собрали багаж²⁰, погрузили его на пароход и отплыли на родину, в Ленинград.

Иван Яковлевич Билибин погиб во время блокады Ленинграда в 1942 году. Александра Васильевна пережила его на четверть века. После войны ей доставалась работа по росписи фарфора для массового производства. В 60 лет замечательную художницу «ушли» на пенсию.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Мария Васильевна Лебедева (1892–1942) — художник-керамист.

2 Рене Рудольфовна О’Коннель-Михайловская (урожд. О’Коннель) (1891–1981) — художник-керамист, работала в книжной и журнальной графике, театральный художник.

3 О’Коннель-Михайловская Р.Р. Художник и человек // Иван Яковлевич Билибин. Статьи. Письма. Воспоминания о художнике. Л., 1970. С.159; Антонина Христофоровна Вестфален (в замужестве Кулакова) (1881–1942) — художница, работала в книжно-журнальной графике и театрально-декорационном искусстве; Иван Иванович Мозалевский (1890–1975) — график, живописец, критик; с 1918 по 1947 г. жил в Берлине, Вене, Праге и Париже; Михаил Федорович Кобышев (1889–1958) — живописец и художник театра.

4 Владимир Алексеевич Щуко (1878–1939) — архитектор, график, художник театра. Член общества «Мир искусства».

5 Егор (Георгий) Иванович Нарбут (1886–1920) — художник-график, иллюстратор. Член общества «Мир искусства».

6 Николай Филиппович Потоцкий (1881–1920) — юрист, присяжный поверенный.

7 Мозалевский И.И. В Петербурге и Париже // Иван Яковлевич Билибин. Статьи. Письма. Воспоминания о художнике. С.209.

8 Мстислав Николаевич Потоцкий (1916–1988) — биолог.

9 Людмила Сергеевна Врангель (урожд. Елпатьевская, по первому мужу Кулакова) (1881–1969) — меценатка. Дочь врача и писателя Сергея Яковлевича Елпатьевского (1854–1933).

10 Сергей Иванович Метальников (1870–1946) — биолог; с 1918 г. работал в институте Пастера в Париже.

11 Ольга Николаевна Мечникова (1858–1944) — художник и скульптор, вдова биолога Ильи Ильича Мечникова (1845–1916).

12 Георгий Дмитриевич Гребенщиков (1884–1964) — писатель.

13 Николай Николаевич Богданов (1875–1930) — политический деятель.

14 Для Саши Черного Ла Фавьер стал не только местом отдыха. Здесь он закончил свой жизненный путь. Это случилось летом 1932 г. В окрестном лесу разразился пожар. Вместе с местными фермерами и жителями поселка поэт принял участие в его тушении. Вернулся домой, лег в постель и умер от остановки сердца. На ближайшем кладбище он и был похоронен.

15 Свою жизнь там, подобную жизни других поселенцев, Куприн описал в очерке «Мыс Гурон», впервые опубликованном в парижской газете «Возрождение» в 1929 г.: «Мы живем на скале, которая утопает в море. Если откроешь окно и выглянешь наружу, то море и под тобою и перед тобою. А если смотреть вдаль, то и над тобою. А когда выйдешь за ветхую дверь и подымешься на пять-шесть ступеней, намеченных грубо в каменной породе, то уже находишься в лесу, среди кривостволых приморских сосен, смолистый запах которых просто удушает. Здесь-то мы и живем на мысе Гурон, в рыбачьей хижине (по-местному “кабано”), в условиях, не особенно далеких от тех, в которых когда-то проживали Робинзон и Пятница.

Хромой стол, два хромых стула, два утлых топчана, и все это из некрашеного гнилого дерева, керосиновая лампа — вот вся наша обстановка. Готовим пищу на спиртовке (понятно, когда есть что готовить...). Здесь нет ни газа, ни электричества и не только нет уличных фонарей, но и самих улиц и даже дорог. Нет и помина о водопроводе и канализации. Нет никакого подобия лавок, ресторанов или пансионов. Все эти культурные удобства и соблазны имеются лишь в купальном курорте “Лаванду”, километрах в семи от нашего дикого уголка, у черта на куличках. А о неудобствах я не смею и говорить из боязни потерять репутацию приличного человека. Довольно сказать, что сквозь наш высокий пирамидальный потолок, крытый разбитой марсельской черепицей, можно ночью с удовольствием любоваться ночными огромными мохнатыми звездами.

Раз в неделю приезжает к нам из “Лаванду” мясник. Через день после него — зеленщик. О своем прибытии они уведомляют всех обитателей гудками; почтальоны дают о себе знать какими-то пискучими дудками.

Здесь все просто, по-семейному. Никому, уходя из дому, не придет в голову запереть дверь...»

16 Николай Николаевич Черепнин (1873–1945) — композитор и дирижер.

Александр Николаевич Черепнин (1899–1977) — его сын, композитор, пианист, педагог.

17 Федор Степанович Рожанковский (1891–1970) — художник, иллюстратор преимущественно детских книг. Работал во Франции и США.

18 Художник Р.Фальк, находившийся в 1930-е гг. годы в Париже, вспоминал о посещении своего давнего друга Михаила Ларионова: «Он стал мне показывать свои вещи <...>. Плохо это было <...>. Я стал его стыдить: “Зачем вы это делаете? <...>. В Париже никакими фокусами никого не удивишь. Надо просто работать, вы же можете...” Вдруг он достает из-под кровати несколько этюдов — чудесных, настоящих, реальных по чувству, без всяких штук. Где-то летом, на отдыхе, у моря он разрешил себе побаловаться настоящим искусством. Я был в восторге, но он сам как бы стыдился своей “слабости” <...>. Запрятал под кровать и не хотел больше показывать» (см.: Фальк Р.Р. Сумерки искусства Парижа // Р.Р.Фальк. Беседы об искусстве. Письма. Воспоминания о художнике. М., 1981. С. 68-69).

19 Поселок в Ла Фавьер, облюбованный русскими эмигрантами, просуществовал лишь несколько последующих лет. Во время начавшейся Второй мировой войны немецкие оккупационные силы разместили недалеко от Ла Фавьер, в Тулоне, военно-морскую базу, а место, где располагался поселок, было разрушено. Вековые сосны были вырублены, находившиеся на берегу дачные домики — снесены. Однако память о русских интеллектуалах, поселившихся в двадцатые–тридцатые годы прошлого столетия на юге Франции, сохранилась у местных жителей на долгие годы. В 2004 г. в музее «Искусство и История» в соседнем с Ла Фавьер городке Борм-ле-Мимоза группа энтузиастов организовала продолжавшуюся более двух месяцев представительную выставку, посвященную русской колонии в Ла Фавьер. Экспонировались редкие архивные фотографии и документы тех времен, а также находящиеся в частных руках рисунки и живописные работы художников, проживавших в приморском поселке. К этому событию был подготовлен развернутый каталог (Dupouy R., Obolensky A., Guillemain M., Faucher F. Les Russes de La Favi’er. Catalogue edite a l’occasion de l’exposition au musee «Arts et Histoire» de Bormes-les-Mimosas du 5 septembre au 14 novembre 2004).

20 Значительную часть багажа художников составляли работы, выполненные ими в годы эмиграции. По прибытии в СССР долгое время они хранились в семье. В 1957 г. часть из них, в том числе расписанный Щекатихиной фарфор и некоторые рисунки Билибина, исполненные в Ла Фавьер, были переданы художницей в Государственный Русский музей. В 1980 г. ее сын, М.Н.Потоцкий, подарил несколько работ Билибина и своей матери Ивангородскому историко-архитектурному и художественному музею. Эти работы стали основой художественного собрания музея.