«Наше наследие» завершает публикацию отрывков из многолетних дневников выдающегося писателя М.М.Пришвина (см. №№ 97, 98, 103, 112). Текст печатается по автографам из архива Л.А.Рязановой (РГАЛИ) и проиллюстрирован фотографиями из ее личного архива, а также материалами из библиотеки Мемориального дома-музея М.М.Пришвина в Дунине (ГЛМ).

В начале 2017 г. в издательстве «Росток» выходит восемнадцатый, последний по счету том собрания: Михаил Пришвин. Дневники. 1952–1954.

1953

1 Января. Какой у нас распад: в церкви пост, а по календарю государственному встреча Нового года. В государстве астрономическая правда, — и эта правда убивает святочную сказку. Вот отчего в рождественское время охватывает старого русского человека неизменная тоска.

2 Января. 80 лет жизни бывает раз, и в этот раз можно что-нибудь для себя даже и попросить. Чего бы попросить? У меня все есть, и остаются два желания. Есть у меня два заветных и лучших желания: первое — чтобы вокруг меня само собой так все бы одно с другим ладно складывалось, и оттого бы захотелось бы самому писать или петь.

Второе желание, чтобы самому вокруг себя своими руками так все ладно сложить, чтобы они все запели, а я бы за ними записывал или только подтягивал.

3 Января. «Действие совершается в один единственный день, такой напряженный, незабываемый день, исполненный надежд, опасностей, разочарований, приходишь в заключение к маленькому мудрому выводу: правда — это суровая вековая борьба людей за любовь… В результате получается многоцветный гобелен».

Из рецензии в американском издании «Кладовой солнца»¹.

4 Января. Из Америки пришли в переводе мои книги: «Кладовая солнца» и «Календарь природы»². Сколько на моих глазах было труда положено для роскошного издания моих книг и сколько слышал хвастовства. Но… какое сравнение! И вот не знаю теперь, радоваться мне или горевать: о себе радуюсь, о том, как у нас делается, горюю. И еще немного тревожусь о том, как бы от этого издания не легла здесь на меня тень Америки.

6 Января. Вчера были у художника, Шегаля (замечательный пейзажист)³. Он рассказывал о том, как дорого ему досталось его искусство. «Оно, сказал он, мне слишком дорого досталось, чтобы я теперь стал приспособлять его к чьим-то требованиям». А я к этому прибавил: «Может, настоящее искусство тем и держится, что дорого достается своим хозяевам».

Из Америки прислали перевод «Кладовой солнца» и «Календаря» в прекрасных изданиях, и тут сразу выступили пороки наших изданий. В конце концов эти пороки объясняются все тем, что у нас издается на всех и оттого плохо, а у них немного, но хорошо. И все в доказательство того, что все хорошее требует ухода за собой, труда, времени, таланта.

Есть слух, что Лысенко провалился с лесонасаждением⁴, и скоро об этом будет в печати.

7 Января. Ко мне сами пришли те книги, которые теперь надлежало мне прочесть⁵.

Были у всенощной. Очень понравилось «Приклони, Господи, ко мне ухо свое»⁶.

11 Января. У Сталина главный дар, что он лучше всех знает, куда ему ногу поставить. Разве не было у Маркса слова ясного о единстве эконом закона («экономической необходимости») и о человеке, как акушере, облегчающем роды? Но Сталин эти же слова сказал⁷, и слова эти приняты в массах воистину, как закон Божий. И так в победе над немцами, и во всем, и везде он знает, куда ему стать. Никаких новых слов языком, но место, куда ноге стать, всегда новое.

Вольных грехов нет у меня, но невольных — я весь в грехах, и к этому еще много таких, что я сам их за грехи считаю, а они совсем даже и не грехи.

И каждый раз, когда что-нибудь хорошо напишу, мне кажется, будто кто-то тронул мне ствол — и все старые грехи, как листья осенью, падают.

14 Января. Пишу оттого, что не могу удержать в голове и сложить, соединяя, проходящие отблески жизни какой-то единой, большой. С пером в руке, как с костылем…

16 Января. День нашей встречи с Лялей («праздник отмороженной ноги»)⁸ — за нами осталось тринадцать лет нашего счастья. И теперь вся моя рассеянная жизнь собралась и заключилась в пределе этих лет. Всякое событие, всякое сильное впечатление теперь определяются, как бегущие сюда потоки.

28 Января. История с Глебом осветила всю нашу общественность, как черный передел⁹, а мою деятельность, как судьбу бабочки, порхающей с цветка на цветок.

29 Января. Ляля ворчит на юбилей¹⁰, а платье себе к юбилею сделала. Упрекает меня она много за мою зависимость от того, кто скажет что о моем писательстве. Я, правда, от всего дрожу, как осиновый лист на ветру, и еще к этому знаю, что весь я у нее на глазу.

А почему же я все-таки дрожу?

Потому что чувствую всем сердцем и всей душой черный передел своей родины. Страшно в этом переделе, что сердце, душа, мысль каждого человека направлены в этот самый передел. Сам же человек живой никаких прав на жизнь не имеет, сам по себе он должен таиться и в глубине себя трепетать, как осиновый лист на ветру.

Что же это такое, наш черный передел?

Это вот то же самое, как если бы я поступил в монахи и весь бы день делал не то, что хочешь сам, а что тебе велят. Одна разница и очень большая, что в монастыре своя воля: сам это берешь на себя делать не то, что хочешь. А тут ты поневоле. И вот в том-то чувстве, что ты поневоле, и состоит все твое преступление, и твой трепет, и зависимость, и позор. Но есть, однако, закрещенный малый круг жизни, в котором я, как Хома у Гоголя¹¹, стою и живу.

Со стороны мое положение никуда не годится, а в себе это все, что мне остается. Я сохраняю, стою и сохраняю то самое, что они из себя отдают на постройку будущей жизни. Все это священное начало жизни тратят поневоле, умерщвляя себя, я же стою закрещенный и храню.

Я стою в надежде, что перестою ночь, как Хома.Глеб Удинцев, виновник междуведомственной войны Университета с Академией наук. Он говорил, что большинство обвинений к нему было предъявлено за то, что он занимается любимым делом: — Идет, куда ему самому хочется, идет туда, где ему лучше, если так будут работать все, то кто же на месте останется и т.п.

Принцип: партия берет его волю себе и награждает своими правами. В основе обмен личной воли на общую. Тут корень всего.

30 Января. Завтра буду выступать по радио у себя в квартире.

Редакторы у меня, как граммофонные иголки, сменяются, и вообще их можно и прогонять. Но черный передел остается со всем своим монастырем. Проблема личности отодвигается на невидимый план, и Боже сохрани, ее выдвигать: это должно быть личной тайной.

31 Января. Привезли машины для записи моего выступления во вторник 3-го февраля. Мальчишка-редактор стремился в мою речь вставить свои слова. Не будь Ляли, я бы его выставил, но Ляля меня сдерживала. Дошло до того, что мои слова «урожай от погоды, а слово от народа» были им вычеркнуты с такой репликой: «урожай не только от погоды».

Благодаря Ляле я выдержал поправки, но за время этой экзекуции лишился совершенно того поэтического наплыва охоты писать, который сейчас меня отличает от многих. Как и все, я почувствовал на себе тяготение слов Маяковского: «Мне наплевать на то, что я поэт»¹².

Вспоминается день, когда вождь секты «Новый Израиль» Павел Мих. Легкобытов¹³ сказал Блоку: «Поймите, Ал. Ал., что мы здесь представляем из себя кипящий чан, в котором все мы со своими штанами и юбками сварились в единое существо. Бросьтесь вы в наш чан, и мы воскресим вас вождем народа». Блок ответил, что так просто располагать собой он не в состоянии, он не может «бросить» себя (у Маяковского — «наплевать»).

От Блока до Маяковского.

И вот случилось, что нашелся такой поэт, что бросил себя и даже наплевал на себя. Как это произошло? Так произошло, что не Новый Израиль, а другая, не простонародная, а интеллигентская секта одержала победу¹⁴ и взяла полную власть над душой и телом всех граждан.

И тогда «лучший, талантливейший поэт» сказал: «наплевать мне, что я поэт». И бросился в чан. И теперь воскресает на площади своего имени.

Вот так надо и нам: настоящее «слово правды» требует решения: умереть в горе как Блок, или броситься в чан как Маяковский. Где же ты, Михаил? Вот когда подойдешь к этому вопросу, тут и лишаешься охоты писать свое «слово правды»¹⁵, чувствуешь отвращение к себе и своему делу и стоишь как бы у самой границы какого-то важного решения Итак, изо дня в день будем разбирать тему о «чане» и «наплевать на поэзию» у Маяковского. Для этого соединим Блока, Маяковского и Пришвина в одного человека в своих колебаниях и решениях.

2 Февраля. Вечером приехали Капицы¹⁶, навезли еды, вина. И так начался мой юбилей. Пробовал поднять вопрос о послушании (Маяковский — «наплевать!»). Но в моем смысле это не было понято. А между тем это центральный вопрос всей русской истории, вся сущность трагизма «черного передела» (вопрос о роли личности в истории).

Путь к правде засекречен электрической сигнализацией: при малейшем сомнении скрытые в пути провода сигнализируют, и правда исчезает.

3 Февраля. Бывает, надышишься всякой гадостью с таким осадком в душе, что вот какое пришло время, и дыхнуть нечем! А потом опомнишься, и мелькнет вопрос в голове: — А когда не было этого воздуха? И отвечаешь себе, что всегда было, но сам был внизу и этим еще не дышал. На этом успокоишься и с этим останешься на какое-то время...

5 Февраля. Морозный (–25) и солнечный день. Мне сегодня минуло 80 лет, и вечером в Союзе праздновали мой юбилей.

По литературной жизни можно сказать уверенно, это был юбилей единственный в нашей стране, и все были на нем, как единый человек. Но тоже и в этот раз, как и в 75 лет, орденом меня обошли, и это осталось тенью блестящего вечера. Я нашел в себе силы просидеть три часа, не поддаться ни малейшему волнению и выступить спокойно перед микрофоном. Мне казалось, будто я уже и пережил подобного рода волнения, но со стороны говорили, что я вел себя, как человек, сознающий свое достоинство.

6 Февраля. Приходили друзья и разбирали вчерашний вечер, как разбирают сражение. Первое, что дал разбор сражения, это, что я вел себя как хозяин, преодолевший в себе все, даже малейшие признаки тщеславия, и что все было на вечере, как в семье.

И еще о вечере: замечательно, что вечер делался сам, без всяких комитетов и комиссий, было только решение и к нему руки двух женщин: Ляли и Валентины Фирсовой, служащей при клубе писателей. Вот оттого-то и было хорошо, что не ахти какие организаторы предоставляли вечеру делаться самому. Вот это самое и сделало вечер живым, и это самое и есть самое желанное в наше время. За то меня и чествовали, что я говорил сам от себя, и от этого необходимость нашего дня сама собой обращалась в свободу.

Мой юбилей был образцом самодеятельности, образцом чего-то противоположного может служить парад на Красной площади. Эти две силы управляют историей, и до истории тоже все росло на земле между светом и тенью, и существа вырастали светолюбивые и теневыносливые.

17 Февраля. Моя жизнь прошла как поэма: создавалась поэма трудно, рискованно, как и создается поэма, но под конец вышла, и все в ней оправдалось.

Вот из этой-то поэмы я и черпал свои рассказы и очерки, о которых Горький говорил: «Это поэмы, но автору угодно называть их очерками»¹⁷.

Не угодно, скажу я, а я знал и чувствовал всю мою настоящую поэму, не смея называть этим словом какие-то свои очерки.

Моя жизнь совершалась как великая поэма.

19 Февраля. Это надо заметить, что все люди во всех областях обращаются в механизированных животных, и вся хранимая духовная жизнь человеческая притаивается у частных лиц. Если бы объявилось как в Нэп’е, что то или другое бы можно, то в один миг всё бы возникло. Думаю, что если бы это совершилось в литературе, то появились бы и объявились хорошие поэты и писатели.

25 Февраля. Не забыть, как весной света в солнечные дни из окна видится городская даль — эти горы из облаков, кажется, будто Шопен тут свою легкую мазурку сыграл и это осталось, как воспоминание звуков.

4 Марта. Начинают разоблачать имена, напр., скажете «проф. Виноградов», и вам отвечают: «Почем вы знаете, что он есть Виноградов?»¹⁸

Определился роскошный солнечный день, и вдруг Настя, придя с улицы, сказала, что Сталина разбил паралич, и об этом передают по радио. Так окончилась одна жизнь народа и начинается другая.

5 Марта. Сталин еще жив, но то, что было при нем, потеряно: что это, еще трудно сказать. Не можешь представить себе такого человека, кто бы не для Сталина верил в марксизм, а сам по себе.

Боков¹⁹ однажды мне сказал: — Новую книгу у всех писателей положено посылать Сталину с трогательной надписью. Напр., Кожевникова²⁰ это я научил: он послал и получил премию. Вот вы этого не сделали, и это могло иметь роковое значение. — Значение, — ответил я, — имело то, что я не получил ни премии, ни орденов, но это значение не «роковое».

7 Марта. Сегодня ночью (или это уже было вчера около 12 ночи) умерла Ефрос. Павловна²¹.

Сталина перенесли в Колонный зал. На улицах ни проезду, ни проходу, люди давят друг друга. Ходынка²².

8 Марта. Морозно (около –15) и солнечно. За эти дни работа выпала из рук. Сталина еще не похоронили, а министры уже пересели на местах, и появился Жуков²³. А может быть, будет и хорошо?

9 Марта. Сегодня похороны (переносят в мавзолей Ленина) Сталина. А в Загорске хоронят бедную Ефросинию Павловну. Так сошлось в этом дне великое и малое.

Сталин из головы не выходит, много разбираю явление давки на улице («Ходынка»). Еще думаю о росте этих людей, Ленина и Сталина в борьбе с лирикой (личностью).

10 Марта. Все эти дни никого не вижу, ничего не слышу, но чувствую, как там где-то за стеной все пересаживаются на своих местах, началось с министров, и, конечно, дойдет до писателей. Вопрос стал о необходимости немедленно составить решение о своих рукописях на случай моей смерти. Начну завтра с юриста.

11 Марта. Под нулем тихонько мело, а на земле асфальт блестел. За ночь метель пересилила, и утром все крыши в Москве и улицы внизу были чисто белые. Хотелось кувыркаться по белому с крыши на крышу и всех собою смешить.

Демонстрация Ходынки и хулиганства возле Дома Союзов показала нам, что будет, если поколеблется режим диктатуры. Но сердца верных сынов не тронулись с места, и души не были задеты сотнями задавленных и подавленных. Эти сердца и души, одетые в металлическую повседневность, еще крепче замкнулись…

Реформатская²⁴ вчера восхищалась Симоновым²⁵, я спросил, чем же он так хорош. В ответ она рассказала, как заместитель министра нар. образования сидел на стуле и орал на нее, а она стояла и выслушивала. Симонов же, не находя другого стула, упросил ее сесть на его стул и сам, стоя, хорошо говорил.

— С Симоновым жить можно! — сказала она.

Я же ответил: — Как же вам мало надо!

Мы посмеялись, но ведь, действительно, надо-то мало, и на этом малом, пользуясь им, можно целому человеку жить хорошо и долго.

Такой и есть Симонов.

13 Марта. Морозики держатся. Переживаются страшные события похорон вождя и в душе молитва о небесах, чтобы раскрылись небеса, закрывающие путь народов вперед.

16 Марта. Вчера утром мороз был больше десяти, но к полудню пришло выше нуля, к вечеру опустилось, и ночь прошла на нуле. Я остался в нерабочем состоянии и с тревогой в душе.

Тревожит меня систематическое разрушение медицинского дела, кажется, будто злейший враг взялся разрушить наше здоровье. Невольно события связываются между собой: 1) арест виднейших врачей, в большинстве евреев с указанием в газетах на евреев; 2) разрыв с Израилем²⁶; 3) смерть Сталина от кровоизлияния в мозг; 4) смерть президента Готвальда²⁷ от кровоизлияния в легкие; 5) появление Жукова на другой же день после смерти Сталина; 6) инцидент с самолетом над Берлином²⁸; 7) напряженное молчание, в котором каждый сам связывает события как подготовку морального взрыва: что если окажется врач виновным в смерти Сталина и Готвальда? Тогда все свяжется в страшном неслыханном действии.

Что же теперь должен думать бедный израильтянин?

Особенные люди догадываются о жизни, минуя обычный опыт, но к чему приходит обыкновенный честный человек к концу дней своей жизни на основании своего собственного личного опыта? Он приходит от детского чувства бессмертия к тому, что каждый из нас непременно умрет. Ему открывается новая картина жизни человеческой: все почти умерли, а те, кто народились, рано или поздно тоже умрут.

Начинаю понимать себя, как русского простейшего человека, имеющего способность сказать людям, что прекрасна на свете и та малая доля жизни, какая досталась себе. В этом чувстве жизни, свойственном у нас многим, преодолеваются все недобрые состояния праздности, уныния, любоначалия, празднословия, и мало-помалу достигается целомудрие, смиренномудрие, терпение и любовь²⁹.

Вот и весь простой путь Пришвина в его «природе».

На этом пути со временем объявятся многие, да и сейчас они на нем, только не видны всем.

23 Марта. Кончилась тетрадка, включающая смерть Сталина и Ефросиньи Павловны. Досужие люди, не знающие, на что обратить им свое драгоценное творческое внимание, обращают его на число зверя 1 + 9 + 5 + 3 = 18 = 6 + 6 + 6 = 666, число зверя. Ну и пусть! Смерти Сталина довольно в оправдание досужего сплетения, ведущего в гроб. Будем направлять свое драгоценное внимание в сторону добра на земле, созидания, но не разрушения. И ведь это можно, я по себе вижу — можно!

24 Марта. Легко сказать «можно», а как подумаешь, сколько для этого надо взять на себя для преодоления зла, то и притихнешь.

Есть место, где не смотрят на людей, на то, сколько их уничтожить надо, убить праведников, чтобы поймать виновника. И место это недалеко, и праведники, подлежащие уничтожению, твои друзья. Вот когда ты этим проникнешься, то представь себя высшим начальником этого государственно-необходимого учреждения. Это ничего не значит, что сейчас там не ты, а, положим, Сталин. В какой-то мере и ты там, раз это учреждение необходимо. Ты должен всегда иметь это в виду, когда просишь «доброго ответа», что в этом тебе и будет вопрос: как ты будешь поступать в поисках виновника?

29 Марта. Настоящая глубокая власть должна быть такая, чтобы человек ею жил, все исполнял, а ничего бы не знал о ней и чувствовал себя, как свободный. Нашим властям такое понимание невыгодно, и вот откуда является один из мотивов гонения на верующих.

В административном восторге Валентин Катаев недавно сказал, что мысль его личная рождается в ЦК. Фадеев цитирует эти слова, как образцовые. В этом же роде, поднимаясь в административном восторге, высказывается и Вс. Иванов.

В церкви стоять не могу: и спина, и ноги, еще что-то мешает, но заглядываю на минутку и успеваю за эту минутку просиять в душе тем удивительным и побеждающим оптимизмом, единственным в мире человеческом. Хочу думать, что и мой «геооптимизм»³⁰ исходит отсюда, и что, может быть, и ЦК партии в конце концов в этом источнике найдет свою силу и тем оправдает веру овец своих, Катаева и Всеволода Иванова.

1 Апреля. Замошкин³¹ до того уверился, что все милости, относящиеся ко всем писателям, его не касаются, что и на Амнистию не обратил внимания³², и когда я напомнил, удивился: — Мне кажется, это меня не касается. — Да миллионы же, Николай Иванович! И тут, подумав, вспомнил себя либералом, народником, и согласился. Старик Раттай³³ тоже не понял радости от амнистии. Так они отупели…

2 Апреля. Какой вчера я слышал «Чертог»!³⁴ Вот был настоящий концерт, когда каждым словом в одном чувстве молятся. Вот этого самого «поведения», наверно, я и добиваюсь в противовес «мастерству». Тут дело заходит очень глубоко: поведение у меня скорее всего означает долг быть самим собой, а мастерство — быть как все.

4 Апреля. После Сталина милости разные рекой потекли в народ, и людей, сохранивших в душе своей «не простить», это стало наводить на мысль, что причиной страшной диктатуры был Сталин, и что отношение к нему, к богатому дяде: трудно было под дядей жить, зато хорошо теперь получать наследство.

И вдруг в это 4-е Апреля сообщение Министерства внутренних дел!³⁵ По-тря-сение! или: как снег на голову.

Домыслы: 1) при Сталине собиралась грозная сила против США, готовился процесс над медиками, купленными той разведкой, процесс мог бы превратиться в Casus belli*.

NB. N. спросил: — А если медики достигли своей цели и С. через них-то и кончил жизнь?

2) В стране, вероятно, загремели еврейские погромы и, убоявшись их, наши приняли контрмеру? Или были предприняты шаги со стороны США, и наши после Сталина пошли на уступки?

3) Ясно, что политика в корне меняется, и революция разрешается «разумным компромиссом».

5 Апреля. Пасха. Ляля пришла и сказала: — Христос воскрес! — Помолчав мгновение, спросила: — Можешь ответить мне «воистину!»? — Могу! — ответил я. И мы похристосовались.

После того я немного подумал о своем «могу». Спроси меня кто-нибудь до нее так «можешь ли?», и я бы ответил приблизительно, что «скорей всего могу». Безоговорочный ответ, как сейчас, я нашел в ней самой: «раз ты существуешь, то я могу». Сокращенно же выходит просто и решительно: «могу».

Всех восхищает открытое признание нынешнего правительства в том, что прошлое правительство добывало факты для процессов пытками. Кажется, будто непременно должна же начаться и нам другая жизнь. А когда берет сомнение, возвращаешься к факту признания пыток и думаешь опять, что прежнее невозможно, и жизнь будет скоро иная.

6 Апреля. Вчера первый раз понял и увидел своими глазами, какая это бывает Святая неделя. Казалось, что это множество идущих по тротуарам людей, не здесь идут, на земле, а в преображенной Москве. Весь город радовался, и все плохое было забыто.

Кончилось какое-то время или срок, и мы не знаем, что будет и как пойдет дальше. Но мы можем сказать теперь о том, что было. Было всеобщее насилие всех над каждым, насилие принципиальное.

8 Апреля. Признанию правительства о пытках и палачах в МГБ вначале очень обрадовались и понимали это идеалистически: вот, мол, какой размах! ни одно правительство в мире не допустило бы такого признания. Но мало-помалу стало всем открываться, что, скорей всего, и правительство было вынуждено к такому признанию.

9 Апреля. Газеты пустые, а жизнь идет, и люди шепчутся…

Кто бы ни пришел, всякого спрашиваешь о чем-то о «том», и он понимает.

Сегодня кто-то прошептал: «это был дворцовый переворот», и на это другой: «и я тоже думал», третий: «а я с самого начала думал…». Кто-то омраченно заметил: «это было победой евреев», другой ему: «ничего, в этом — пусть, а вообще мы им не дадимся».

Кто-то из друзей сказал: «Вам будет лучше».

10 Апреля. Продолжаем дожидаться возможности уехать в Дунино.

На этих днях как-то был долгий настоящий дождь, и окна были в полосках, оставленных пробежавшими по стеклу каплями. Кто ни придет, всех допрашиваем о событиях, и все подтверждают то самое, о чем сам догадывался.

Так вот и об откровенном признании правительством наличия у нас при следствиях пользования пытками и реабилитации евреев — все говорят одно: что это высказано под давлением международных отношений.

11 Апреля. Сообщение от 4 Апреля ударило по непосредственным душам коммунистов, как бомба. Коммунист N в пасхальную ночь встретил своего друга коммуниста на улице, идут вместе с женой святить куличи. — Иду, — сказал он, — а куда же еще идти. Так овцы потеряли своего вожака, и каждая овца вынуждена подумать о себе сама.

13 Апреля. Передавали Шаляпина по скверным пластинкам, но я все-таки думал о нем то самое, что думаю всегда. Он мне является чудом, утверждающим мою любовь к родине и веру в себя.

Представляю себе Шаляпина в Сов. Союзе, как жеребца, которого «выкладывают», и беру этот образ с себя: что когда редакторы подправляют меня, то себя чувствую жеребцом при кастрации.

Так чувствует себя у нас каждый художник, поэт, композитор, всех выкладывают, но Шаляпин вырвался и проходил по свету не мерином, а жеребцом.

Когда о Шаляпине думаешь, то понимаешь существо творчества без труда, а как милость Божию, и понимаешь труд, как восполнение лишенности бесталанных. Возвеличение труда у социалистов делается в принципиальное восполнение лишенности Божьей милости. «Обойдемся, Боже, и без Твоей милости!» Вот какой смысл имеет, что Шаляпина с нами не было, и отчего тоже нет в искусстве революционного времени «благодати». (Служебное искусство).

15 Апреля. Теперь в той стороне стало еще более глухо, чем было при Сталине, и газеты носят характер механических листов, наполненных совсем не тем, что именно нас так интересует. Но как бы там ни было, шила в мешке не утаишь, поутрясется мешок, и шило покажется.

19 Апреля. Рассказы о расстройстве ж. д. движения от возвращения шпаны, о шиле, которое вылезает из мешка, о реформе колхозов³⁶, о мире в Корее³⁷ и о всем таком в убеждении: «будет лучше, чем было».

21 Апреля. Лежу и днями смотрю на картинку Хрущево³⁸ и все не нагляжусь, и кажется, так много в ней чего-то, и мое духовное питание этой картинкой никогда не кончится. Когда же опомнишься и подумаешь: «Что же такое дорогое представлено в этой картинке?», то ясно видишь: да ничего, грязный пруд, на месте которого теперь, говорят, капуста растет, два кирпичных столба от ворот, тощая акация, даль черноземная в полях и оврагах. И ничего, ничего для постороннего глаза: совершенное ничто, и в нем где-то потерянная и забытая могила русского нигилиста Базарова. Для себя же неисчерпаемое богатство, и каждую минуту все новое: вот сейчас вижу на ограде возле столбика маленького, тонкого, гибкого, изящного зверька, я никогда не видал такого существа, я не знаю, как он называется, для чего он живет, чем в жизни своей занимается, для чего он сейчас появился и откуда взялся. А может быть, мне это кажется только, и он не живой? Так одно мгновение — и он тоже с тем же глядит на меня.

Я, маленький, стою изумленный против него, и он мгновение сидит растерянный против меня. Вот это мгновение остановилось, и я вижу его теперь через семьдесят лет! и теперь даже знаю, что зверек этот — горностай. И таких мгновений, остановленных в картине моего детства, нет конца. А для других в этой картинке нет ничего, только чудесный цвет земли и неба в первые дни мая.

Так вот и вся жизнь моя: ничтожна до крайности, если я смотрю на нее общим глазом, и бесконечно богатая, если я ее вспоминаю, как жизнь единственного в свете и неповторимого в своем первенстве существа.

25 Апреля. Речь Эйзенхауэра³⁹: «…результат (сов. политики) был трагичным для всего мира, а для Сов. Союза он оказался также иронией судьбы». (Это надо понять так, что освободители человечества заключили каждого отдельного человека в кандалы.) Речь открывает, однако, перспективу, как на иронию судьбы освобожденного человечества, так и на иронию судьбы человеческой личности в поле зрения американской свободы.

Из речи: «Мир знает, что со смертью Иосифа Сталина окончилась эра».

Речь Эйзенхауэра как-то мелка для его роли, и насквозь видны все загады, — тут и задирание, и угроза, и бахвальство, и страх. Это не вождь, создающий свою эпоху, а какая-то затычка на роковом пути, вроде как был у нас когда-то Столыпин.

По своей индивидуальной глупости Эйзенхауэр думает, что все дело тут в Сталине и в его «эре», тогда как на самом деле все дело в русской индивидуальной душе, способной «сливаться» с другой душой («смиряться, подчиняться, разливаться»). Вот тут-то и надо бы противопоставить такой неустойчивой индивидуальной душе ту, знакомую всем нам устойчивую душу европейской культуры.

26 Апреля. В 4-й книге «Нов. мира» читал статью Фадеева «Гуманизм Сталина»⁴⁰. В статье не хватало только сказать, что куда тут Франциску Ассизскому до Сталина.

NB. Это произошло оттого, что Фадеев на должности коммуниста в своем бюрократически отвлеченном бытии устранил противоположность личности и общества, человека и человечества, а теперь в эту схему, как в закон на бумаге, вгоняет жизнь.

Самое удивительное в политиках было, что они выведенный на бумаге план сами искренно принимали за жизнь, и, убивая для плана самую жизнь человека, понимали себя человеколюбцами. Так обратился человек в шагающий экскаватор, а Франциск Ассизский в Сталина.

29 Апреля. Очень чувствую, что недаром на воле проходит весна, что больные вопросы нашей лжи в одеянии правды встают во всем народе.

У нас, видавших виды старых интеллигентов, при взрывах негодования бессильного в политике, загорается в душе пожар, подобный староверскому самосожжению, вроде — пусть все сгорит и будет лучше. И втайне даже и хочется, как счастья, чтобы все сгорело и сам со всеми сгорел.

Но вот хочешь, а оно не сгорает и все держится, и мир существует и предлагает себя за правду считать. Это чувство наверно теперь сохраняется только у немногих, и пора нам от него отказаться.

Так тоже пора отказаться и от стремления напором вынести на свет и весь свет покрыть своей правдой в том смысле, что «это будет последний и решительный бой». Пора этих чаяний прошла со смертью Сталина, и началась пора «разумного компромисса» (Молотов).

1 Мая. Когда Толстой содержанию опыта любви всего человечества Евангелию противопоставил опыт своего личного разума, в этом действии рождались дети его — Ленин и Сталин. В то время наше правительство, царь и церковь были настолько лишены нравственных основ, что их протест Толстому и отлучение⁴¹ не имели никакой силы. И потом оттого и явился Ленин, что сил против него не было.

Так и сейчас в Америке — и это я выношу каждый раз убеждение, читая высказывания за границей, последний раз из речи Эйзенхауэра: тоже нет нравственной силы, чтобы на отрицательную силу колониальных угнетенных стран открыть положительную силу личности человека.

4 Мая. Люди явно довольны переменами в правительстве, все холодно-почтительны к Сталину, если надо помянуть, то поминают по-хорошему, но, кажется, будто поминают редковато и все реже и реже.

Понимать русскую революцию надо не по Ленину или Сталину, а по Толстому, читая вместе и «Чем люди живы» и переделку Евангелия⁴². Тут наше «всё», а Ленин и Сталин — только дельцы и живцы.

Читаю Тагора «Национализм»⁴³, понимаю, как будто сам написал (чувствую: «где два-три сошлись во имя Мое»⁴⁴, значит, тут истина).

5 Мая. Читаю «Национализм» Тагора и восхищаюсь тем, что при всей своей коренной ненависти к «нации» в европейском смысле, т. е. организованного грабителя, он восхищается европейской культурой. У нас такое отношение сейчас понемногу входит в политику, и на фоне возбуждения «бдительности» в отношении враждебной Америки предупреждают, что в той же Америке живут многочисленные наши друзья.

6 Мая. С каждым днем я здоровею и выхожу из этого болезненного состояния, когда кажется, будто поумнел, посильнел, стал понимать что-то новое, а попробуешь написать, то как в хмелю: не можешь фразу связать. Здоровье в этом и состоит, что ты можешь реализовать свою мысль.

7 Мая. Получил разрешение не гнать к сроку в сборник «Молодой гвардии», а дать несколько глав.

Читал Ершову⁴⁵, и он мне после каждой главы лекцию. Было очень противно, но главы нужные нашлись, и я, отдав их в сборник, спокойно буду писать, как мне хочется.

Редактор Ершов — это один из тех бесчисленных современных молодцов в литературе, похожих на детей, умеющих разбирать часы, разобрать могут, а собрать еще нет. Придет или не придет такая установка, чтобы учиться не разбирать, а собирать? Конечно, придет, но едва я захвачу.

Ершов говорил, что новая установка у них в политике воздерживаться от высказываний с точки зрения идеалов коммунизма, а пока учиться вместе жить и ждать.

Что это, ступенька к народу, или милое лицо при скверных делах?

Множество молодых людей и девиц у нас теперь и хорошо одеты, и учились в средней и даже высшей школе, и, обманутый этим их видом, начинаешь с ними серьезно говорить, а они ничего не понимают и совершенно необразованны. Это у нас нечто новое.

8 Мая. Слухи вообще все хорошие: будто бы день рабочий сокращается до 7 часов, будто бы открывается для всех Кремль, что сталинские премии будут в 3 года раз и т.д.

10 Мая. Вчера заключен договор на собрание сочинений, 5 томов по 30 листов. Значит, конь готов, садись в седло.

11 Мая. Слышал от Пети, что Булганин, Жуков и многие другие члены правительства ярые охотники. Вот бы дать им точку зрения на охоту, что охота любительская в своем развитии приводит к делу охраны природы.

15 Мая. С утра сегодня дождь. Вчера день провел с трудом: кашель, спина и всякая дрянь, и весь от воздуха бездумный. Единственная мысль была о диком несоответствии моего духа с тем, что делается в природе, и кощунственно казалось, что я расстаюсь с миром и ухожу от него без всего, а в нем остается для всех и все мое лучшее, и этот девишник в березах, и липы, начинающие летнюю жизнь, все это я оставляю, а сам ухожу без всего. Попробовал это Ляле сказать, и она меня колотила по-своему.

Утешило письмо от женщины под 40 лет, чистое и воодушевленное, как у девочки в 17 лет. Женщины нередко посылают мне такие письма, как будто рожденные ими дети еще не все, и им еще остается родить настоящего, единственного и последнего, ни на кого не похожего. Эта девственность про запас сохраняется у чистых женщин до глубокой старости, и я это знаю по своей матери.

Письмо подняло мой дух, и я понял, что много у меня друзей, конечно, только за то, что пишу я о вечном, и даже не пишу, а лечу, и чувствую даже сейчас, что чешутся у меня на плечах какие-то пятачки, к которым незаметно, секретно приставляются временами положенные мне крылья.

Слышал, что великие стройки законсервированы, и будто бы этот народ будет направлен в колхозы. И так чуднo! где-то за морями Эйзенхауэр говорит о сталинской эре, Черчилль — о сталинской России, а у нас большинство средних людей твердит, что «сущность» осталась та же самая. Это говорит об инерции нашей жизни при связанном духе и потере веры в иную связь между людьми, чем власть человека над человеком: «И человека человек послал к Анчару властным взглядом»⁴⁶.

16 Мая. Вчера с утра был дождь, а к вечеру все успокоилось, небо синее побелело, и мне принесли полураспущенную черемуху.

Мне кажется, я тяну за собою вагон с грузом. Но сегодня я встал бодрым, и явилась надежда, что поправлюсь, и все будет по-прежнему. Больше всего мне надо вернуть ту радость жизни, которая, мне казалось, соединяет во мне всегда небо и землю и всегда останется со мной и там, откуда я иду, и встретит меня впереди, куда я иду.

18 Мая. Дождь. Дорога никуда. Вчера едва проехали в Дунино с вещами для отопления. Ночевал в Дунине.

19 Мая. Бывает, перед тобой нечто, кажется, незначительное, но ты обращаешь его в слово. И тогда это ничтожное что-то делается значительным, и многие восхищаются, как чему-то небывалому. Выходит какое-то творчество из ничего.

Позавчера я три раза ходил в Дунино и ночевал там, но вчера начались перебои в сердце, и меня опять уложили. Потерял надежду взять свое здоровье силой.

22 Мая. За эти дни пересматривал для автобиографии материалы и понял всю щемящую бедность свою при наличии живой души. И что удивительно и хорошо, это, что бедность не захлестнула добра души, я не обозлился и не перевел себя на отмщение я был марксистом, не расставаясь с мыслью и сочувствием к тому, что рабочий класс когда-нибудь победит буржуазию, занялся собой: вернее, проводив бескорыстную юность, занялся сам собою, чтобы жить и быть полезным людям. Это усилие привело меня к творчеству, и в нем я нашел путь к счастью. Теперь же я, вполне владея собой, ожидаю смутно, что тоже и вся наша революция, как и я когда-то, бедный студент, займется собой (творчеством жизни самой, а не одними планами коммунизма).

23 Мая. Серия майских дней продолжается. Вишни расцветают. Я переезжаю (перехожу) на свою дачу.

Поговорил с простаками, и стало так, что впереди теперь общая жизнь будет складываться, и люди между собой соединятся, и что вообще какая-то «наша» возьмет.

Переход из санатория в Дунино совершался праздником, и кажется, никакими словами невозможно обнять и засвидетельствовать усилие всего живого на пути к единству любви.

Да, конечно, церковь должна оставаться при древних молитвах, и, слушая их в церкви, мы будем креститься. Но самому, молясь, конечно, человек должен нести к Богу свою молитву собственную.

24 Мая. Троица. Вишни цветут.

Вишни цветут. В белой тесноте цветущего дерева моя душа встречается с чьей-то вечной душой, и сердце радуется тому, что еще нет на земле ни одного упавшего белого лепестка. Необъятная теснота белых цветов, как собор наших душ: такими мы сойдемся когда-нибудь и такими останемся в царстве небесном.

Ночевал сегодня я у себя, и это было счастье, о котором не скажешь никакими словами.

30 Мая. Прошла неделя с тех пор, как я в Дунине, и здоровье ко мне вернулось и работоспособность. Вчера вечером в кресле сидел против вечерней зари и слушал 1-ю симфонию Скрябина, и это останется на всю жизнь. Это не соловьи объясняли зарю, а человек во всей своей сложности, и человек без всякой «человечины», а сам, как соловей, оставаясь в природе.

31 Мая. Вчера одна из моих почитательниц высказала, что я всегда пишу правду. К этому я скажу, что и каждый хочет написать правду, за ложью никто не гонится, но отчего-то у одного получается правда, у другого выходит ложь.

5 Июня. Ст. стиля 23 мая. День моего Ангела — Михаил Черниговский.

По традиции давней Ляля сделала мне пасху.

6 Июня. Именины вышли тем хорошие, что сами вышли: сам приехал Родионов, Лев⁴⁷, Капицы.

Никогда в нашей стране темное чувство своей национальности не поднималось так напряженно, как когда отдали под суд врачей-отравителей. Уже начали в окна фабрик выбрасывать «жидов», уже на железнодорожных поездах приказывали темные люди: — Жиды, вставайте! и еще чуть бы руку поднять над евреями, в России опустилось бы… Но…

11 Июня. После жары без переходного дождя сразу холод с сев ветром. И прежняя сушь. С маленьким усилием (напр., налить бензин и т. д.) ездил в лес.

И так это и надо, пользоваться умело остающимся в себе здоровьем.

12 Июня. Прохладное тихое солнечное и росистое утро. Цветет персидская сирень, ирисы раскрываются, выдвигаются, появляются.

На белой розе маленький черный жучок, и от нее чувствуется аромат, но ирис и не пахнет, и незаметно жучков, и форма его не укладывается ни во что привычное. Ирис открывает нам возможность победы над бытием.

Правильно делали в Оптиной, что запрещали монахам разводить розы, но ирисы надо бы поощрять: у настоящего аскета-творца розами устилается пройденный путь, а впереди — из-за чего все! виднеются ирисы.

13 Июня. Трясогустик маленький без щечек, без копеечки, без фартучка сидит неподвижно на сучке и даже еще гузкой не трясет. Мать приносит ему червячка, и тут же с червяком в носу раскачивается на сучке. Он же неподвижен, и сам как сучок.

— А вы видели его мать? — Видел. — Ну, так что же вы скажете? — Мать да, но отец его армянин. — Чистый армянин. Так почему же мать еврейка, отец армянин, а он такой русский? — Быть русским, любить Россию — это духовное состояние.

Кончил читать Бердяева о Хомякове⁴⁸. Читая эту книгу, еще раз убедился в том, что мы с Лялей на правде сошлись, и нет в мире более верного свидетельства нашей правды, как то, что мы сошлись.

Значит, немедленно по окончании повести я перехожу на автобиографию⁴⁹, и это значит, что я собираюсь жизнь свою обратить в слово.

15 Июня. Вчерашний моросящий в жаре дождик перекинулся на сегодня, и образовался на короткое время климат подмосковных субтропиков.

Цветет во всю силу жасмин с его порочным запахом и рядом ирис, поборовший в себе всякий запах и обративший его силу в зрительную красоту.

16 Июня. Об ирисах пришел к заключению, что это аскеты-декаденты лишили себя аромата и засмыслились в претензии на иррациональную форму. Нормальный цветок — это роза и ландыш.

Только с тем и вспомнишь наше прошлое, что его не люди делали, а оно делалось, и так вышло.

Боже мой! как нелегко жилось, как удалось уцелеть!

И я хочу все-таки в автобиографии представить жизнь эту, как счастливую.

И сделаю это, потому что касался в творчестве природы и знал, что жизнь есть счастье.

Читал К.Леонтьева теперь об эгалитарном процессе⁵⁰, дивишься легкомыслию пророка. Он ужасался тому, что в деревне все едят одинаковый хлеб городской, что девки не ткут холста на юбки все по-разному, а покупают одинаковую материю в городе и т.п. И это страдание за разные юбки он берет на себя из-за «красоты»!

И все это эстетическое и нравственное блуждание досужих людей провалилось в бездну, где человеку только бы уцелеть, только бы выбиться как-нибудь и в чем-нибудь.

Знаю, конечно, что и во мне таится, весь я как личник, но чуть ли не с 81 года, 8-ми лет от роду я знал, перед чем я стою⁵¹, и что вывалит из себя когда-нибудь наш вулкан.

Теперь вулкан вывалил, и победителя не судят.

С эгалитарным механическим процессом бороться нельзя не потому, что он неприятен и силен, а что он необходим для массы людей точно так же, как необходим творческий процесс личного обособления. За смесительным механическим процессом революции придет органический, творческий.

23 Июня. Бывало, сенокос, начнут косить, и в саду сеном запахнет, а кажется, будто это не в своем саду, а во всем свете сенокос совершается, и все люди на свете тебе в этом сочувствуют. А говорят: потому писания Пришвина остаются, что он природу описывает: сенокос, например, всегда сенокос. Между тем, это неверно до противоположности, дело в том, что не сам сенокос тут, а что мог я этот сенокос в своем саду чувствовать так, будто во всем мире сейчас сенокос.

30 Июня. Последний день июня этого года, дай Бог, чтобы хоть один еще июнь пережить, и хорошо. Мне все продолжают нравиться слова мои далекому человеку, что в наши годы дело не в счете лет, а в качестве дней, что наши дни именно и есть те самые, когда количество бегущее останавливается в цветущем качестве.

Вот сегодня открытое окно в солнечное утро, на подоконнике сидит, свесив в комнату хвост, собака и думает.