Наталия Егоршина была художник контрастов. В этой хрупкой женщине непонятным образом уживались две стихии: стихия разрушения и стихия созидания. Она рушила все каноны, все общепризнанные правила поведения, все авторитеты. Но она же — автор творческих фантазий, за которыми (я уверен!) в будущем станут охотиться как за самыми дорогими произведениями. В этом смысле Егоршина — художник XXI века.

Я увидел ее картины сразу после выставки рисунков и акварелей ее мужа Николая Ивановича Андронова, состоявшейся в Ферапонтове в августе 1999 года. Меня поразила абсолютная самостоятельность — стиль, видение мира, понимание вещей, предметов, людей, ситуаций. Остается загадкой, каким образом два во всем несхожих характера, Андронов и Егоршина, не только уживались один с другим, но и находили возможность для совместной работы.

В мастерской Егоршиной есть удивительный автопортрет Наталии Алексеевны под названием «Полосатая шубка». Лицо героини на холсте лишь обозначено, выписана только красивая шуба. Нелегко в мировой живописи найти другое самоизображение, где как будто отсутствует сама личность художника. Она присутствует здесь своей феноменальной, соблазнительно-чарующей живописью, и «Полосатая шубка», написанная в 1974 году, является программной вещью автора.

Если бы понадобилось однозначно определить характерную черту произведений Егоршиной, я бы не нашел другого определения как «светоносная живопись» (или, если угодно, «цветоносная»). Ее личность лишена всякой вялости, всякого любования светом и цветом, казалось бы — всякого разумного объяснения. Она Богом дарованная, произрастающая, как цветы и трава. Но с одной очень существенной поправкой: Егоршина — художник с хорошей профессиональной школой, твердой рукой и несгибаемой волей, дисциплиной ежедневного творческого труда. В сочетании этих качеств и выявляется творческая личность Егоршиной.

Наталия Алексеевна — чудесный колорист. У нее интуитивное чувство цвета, которое не прививается никакими наставниками, а рождается самопроизвольно и соответствует психофизическому складу художника. Глядя на ее картины, невозможно отделаться от впечатления, что их содержание определяется не столько сюжетом, сколько формой: окрашенными поверхностями холста, соотнесенностью одного цвета с другим, общей гармонизацией колорита, нередко прихотливой и даже загадочной разработкой мотива. Неискушенные зрители уходят с ее выставок в недоумении и с досадой, а искушенные, прозорливые люди испытывают волнение при встрече с редким и таинственным даром. Ее искусство подобно бормотанию стихов, когда сталкивание слов и строчек неожиданно рождает смысл и отливается в единственно возможную и нужную рифму и строфу. Это как некая зыбкая нематериальная среда, где идет невидимая нам жизнь, воплощающаяся затем в стихотворение, пейзаж, портрет. Тихая жизнь вещей приобретает вдруг вселенское значение, портрет становится знаком, картина — олицетворением живописи. Исследователю, взявшемуся за очерк об Егоршиной, надо забыть о классических способах, приемах и методах изучения творчества художника. Он вступает в торжественный и прекрасный лес, где дерево может обернуться цветком, бабочка — птицей, а трава разгореться волшебным райским ковром. Тут надо вооружиться справочником по стихосложению и поэтике, знать что-то об относительности и невесомости и еще немного — о головокружительном воображении художника. Быть может, здесь вспоминается и такой своеобразный, «не от мира сего поэт», каким была Ксения Немирова.

Однажды я имел неосторожность заметить Наталии Алексеевне, что один из ее замечательнейших пейзажей, «Озеро в Ускове» (1991), не закончен и в таком виде почему-то экспонируется на выставках и даже воспроизводится в каталогах. Она неподдельно удивилась: «Как так не закончен?» Речь шла о картине, где одна из банек на берегу озера дана в графическом, а не живописном изображении. «Так она же тогда только строилась», — пояснила Егоршина. Мне и теперь неясно: лукавила она или подобно детям сохранила ту, нами взрослыми, давно утраченную непосредственность восприятия, которая свойственна «необученному» детскому сознанию.

В отличие от Николая Ивановича Андронова Егоршина не слишком очевидно привязана к местности, в частности — к Ферапонтову и Ускову. С одинаковой страстью она изображает город и деревни, Одессу и Архангельск, Калугу и Москву, арбуз и розу, детей и взрослых, Италию и самарскую глубинку, бесконечную российскую дорогу, деревенские горшки и тяжеловато-торжественное, как дворцовые платья XVIII века, елизаветинское стекло. Она еще и мастер монументального портрета, продолжая в этом жанре традиционный подход к сложнейшей и ответственейшей задаче художника. Ее портреты всегда значительны и в очень скором будущем войдут в вереницу шедевров отечественного искусства. Удивителен, в частности, один из последних портретов работы Егоршиной: портрет Николая Ивановича Андронова (1995). К нему приложимо, может быть, банальное, но точное определение: жизнеутверждающий образ. Вопреки мрачноватым и даже страшноватым автопортретам самого Андронова (припомним его автопортрет в гробу) портрет Егоршиной, где Николай Иванович изображен в красной рубашке, вызывает в памяти образ иного Андронова, умевшего да и любившего быть душою общества.

Егоршина одинаково профессионально владела живописью, рисунком, акварелью, тушью, пастелью и даже «ферапонтовскими землями» и металлом. Архитектор-дизайнер по своей первой профессии, она совместно с Н.И. Андроновым немало работала с витражами в Москве, Вашингтоне, Ростове-на-Дону, Вологде, Сочи. Увлеченно экспериментировала с керамикой, создав ряд уникальных по форме и окраске вещей: от мелких мисок, чашек и бус до монументальных ваз, чье совершенство и индивидуальные черты напоминают искусство древнегреческого или римского гончара. Егоршина постоянно колдовала с красками, холстами и вещами, добиваясь все новых и новых художественных решений и эффектов.

По привычке Наталию Егоршину зачисляют в поколение «шестидесятников», существование и творчество которых прошли под знаком печально-знаменитого посещения Н.С. Хрущевым выставки в Манеже и последовавших затем репрессий в отношении «левых». Возможно, это и так, но искусство Егоршиной никак не укладывается в общественно-бытовое понятие шестидесятничества. Многие из ее работ именно шестидесятых годов, например «Семейный портрет» (1967), «Концерт М.В. Юдиной» (1968), «Портрет в Одессе» (1966), представляются ныне куда более «левыми», чем картины, взъярившие Хрущева, да и в последующее время она как-то не оглядывалась на «начальство» в Российской академии художеств. Не удивительно поэтому, что она, выдающийся художник, только в последние годы жизни была избрана членом-корреспондентом Академии, а ее творчество удостоено большой академической золотой медали.

Редко какой художник ценится в профессиональной среде так, как Егоршина. Она принимала участие в десятках выставок, ее работы охотно приобретались Третьяковской галереей и Русском музеем, а также русскими провинциальными музеями. Она представлена, часто лучшими работами, в Лондоне, Праге, Аахене и Кельне, в российских и зарубежных частных собраниях. Она охотно бралась за государственные заказы, дававшие ей возможность проявить себя в монументальных архитектурно-декоративных композициях, осуществление которых было бы не под силу частному лицу. О ней написаны десятки статей, изданы каталоги и альбомы. Она знала всю полноту жизни, а если и роптала, то чаще всего на недостаток холстов, подрамников и красок.

Есть у Наталии Алексеевны Егоршиной шедевр из шедевров: «Луна», написанная в 1983 году. Мотив луны в ферапонтовских пейзажах Егоршиной и Андронова могут оценить только те, кому приходилось бывать в Ферапонтове и самим наблюдать торжественный восход луны. Это ни с чем не сравнимое зрелище, поднимающее в наших душах какие-то доисторические чувства, подобные шестому чувству Гумилева. По этой, конечно, причине Андронов сознательно драматизировал лунный пейзаж, выбирал луну ущербную, тупо-серповидную, даже луну «черную». У Егоршиной же она представлена во всей роскошной полноте и девственности. Взят вид из окна андроновского дома в Ускове, когда луна повисает над Цыпиной горой и отражается в узком проливе Бородаевского озера. Пейзаж и ночь освещены луною, но ночного светила на холсте нет. Есть только сияние в ночи и отражение в озере, рассеченное на три отрезка набегающей волной. И они вызолочены Егоршиной натуральным золотом! Здесь вся Наталия Алексеевна — хитроумнейший мастер живописных чудес ХХ века.

Ферапонтово и Усково прославлены громкими именами: Андроновым, Егоршиной, Ахмадулиной. Когда-то Белла Ахмадулина и Борис Мессерер провели немало лет по соседству с андроновским домом, и Белла Ахатовна тоже была заворожена ферапонтовской луной — «самой большой и властительной луной из всех мною виданных, удвоенной озером». В «Нечаянии», опубликованном впервые осенью 1999 года, Ахмадулина как бы невзначай заметила: «Я вдохновенно и торжественно ничего не писала…» Но не тоска ли по луне и по столетней старухе из Ускова заставили ее написать этот удивительный, уже тогда, конечно, зародившийся очерк.

И мне был рай: в небес востоке
Начавшись, медленно плыла,
Удвоясь в озере, светелке
Принадлежавшая луна.
Здесь нет ее, она — в деревне.
Я не бедна, я — при луне.
Светло Наталии даренье
Луны, преподнесенной мне.

Искусство Наталии Алексеевны Егоршиной (1926−2010) — дарение всем нам, и без такого искусства поубавилось бы не только нашего личного счастья, но и всей российской художественности.