1. Ю.Л. Оболенская — М.М.Нахман¹

Милая Магдочка, на твое 1-ое письмо я тебе немедленно ответила, но ответ завалялся и устарел. Почему ты отказываешься от Коктебеля, надо и о здоровье подумать. Ты же находишь возможность ехать к Наташе, а дорога туда не дешевле, чем сюда. Что до еды, то на нее и в Москве немало идет. А поменьше — чердак Пра² бесплатно бы верно отдала. Приезжала бы хоть не работать, подышать. Я совсем не работаю. Пишу по часу голову М.С. ³, вначале могло что-то выйти, а теперь он что-то затуманился и я потеряла найденное вначале. Сил нет совсем и я мечтаю о Москве и работе с К.В. ⁴. Он удивительное существо, полное жизни, и рядом с ним невозможно терять дни, видя непрерывную энергию и вечный подъем. Приезжал сюда на два дня — посмотришь на него, весело делается. А молодежь вся в тумане. Вначале обормоты⁵ резвились с Борисяками⁶, поэты читали (М.А., Ходасевич, Мандельштам), Борисяк покорял коктебельцев, как Орфей, а теперь все вянут. Ты спрашиваешь о Рае. Она немного отошла, была как камень. Но и сейчас в ее горе мне непонятно многое и жаль Анд. Ал., готового отдать все и как будто чужого — настолько она кажется замкнутой в своем горе. Ведь горе это из прошлого, а Анд Ал — настоящее и будущее, поэтому во мне что-то протестует при виде излишней связи с родом; все ее думы — с семьей, и в Анд Ал она, как кажется, ничего не ищет. Если даже он не может помочь в потере, то разве не чувствуется ужас положения любящего человека, принужденного видеть страдания безучастно. Я это видела в его маленьких движениях, обнаруживавших огромное чувство, и они натыкались на каменную стену. Мож б он удивился бы моим мыслям, т.к. он может и не сознавать всего; я говорю о своих впечатлениях. Мне казалось, что присутствие близкого человека облегчает всякое горе — чем меньше остается близких, тем дороже оставшиеся — ведь они не вечны. Володя ⁷ говорит, что их отношения уже не таковы, что это для них пройденная стадия, но мне кажется, что дело совсем не в том. Пишу как-то неясно, но думаю, что мысль моя понятна и без слов. На два дня приезжали Шибинские⁸, вчера уехали. Шервашидзе⁹ пристает к нам с Раисой писать декорации к Феодосийскому спектаклю, предложенные ему, обещаясь давать советы и указания. Рае хочется, а у меня сил нет. У Пра с М прежние безвыходные недоразумения¹⁰. Она очень раздражительна, болезненна, воюет, кричит. Расстраивает себя бесконечно и парализует его работу. Как-то Володя, К.В., я — говорили с ней об этом и все четверо чуть не заплакали, а толку не вышло. А лето дивное стоит, золотое, ясное. Никаких признаков насчет невозможности писать: никто не следит по-видимому¹¹. Но художников не видно, малюют по домам. Камней никто не берет и вчера я нечаянно нашла прямо рубин! Райка требует меня позировать — иду.

Целую тебя. Ю

1 Ед.хр. 1. Л. 118−119. Письмо без даты; написано незадолго до концертов в Феодосии 18 и 25 июля 1916 г. (см. в след. письме).

2 Пра (от «праматерь») — полушутливое прозвище Елены Оттобальдовны Кириенко-Волошиной (1850−1923), матери М.А. Волошина.

3 См. о нем примеч. 19 к вступ. ст.

4 См. вступ. ст. и примеч. 11, 12 к ней.

5 Обормоты — коктебельское прозвище группы друзей вокруг Марины Цветаевой, Сергея, Веры и Елизаветы (Лили) Эфрон, Михаила и Эвы Фельдштейн и еще нескольких человек. Подробнее см. вступ. ст. и примеч. 16, 19.

Квартира, которую сообща снимали несколько обормотов, получала название обормотника.

6 Раиса Ивановна Котович-Борисяк (1895−1923, Москва) — художница, училась в школе Званцевой с 1910 г. (у Петрова-Водкина). Дружила и переписывалась как с Оболенской, так и с Нахман. Об их отношениях см. также примеч. 26 к вступ. ст.

Андрей Алексеевич Борисяк (1885−1962, Москва) — виолончелист, ученик Пабло Казальса, педагог. Первый муж Раисы Котович-Борисяк.

Вторым мужем Р. Котович-Борисяк был художник-реставратор Николай Померанцев (1891−1986).

7 Владимир Александрович Рогозинский (1882−1951) — архитектор из Феодосии, близкий друг М.А. Волошина.

8 Андрей Андреевич Шибинский (1869−1951) — отчим Р.И.Котович-Борисяк. Военный инженер, геолог.

9 Александр Константинович Шервашидзе, князь (1867−1968, Монако) — художник, сценограф, искусствовед.

10 О сложности своих отношений с матерью Волошин писал, например, Оболенской

15 мая 1915 г.: «Я не хочу обвинять маму — не подумайте этого, но по отношению ко мне, в известн минуты, в ней подымается нечто совершенно вне сознания стоящее, что она ни выразить, ни вспомнить точно потом не может. Встает какое-то безумие. И я совсем, совсем не понимаю, что это. Потому что именно того разумного, ясного, открытого, решительного человека, которым она бывает всегда, в ней тогда нет. И это мучает безумно, все парализует внутри, готов бываешь на все, чтобы исправить, и тогда еще больше запутываешь…» (цит. по кн.: Воспоминания о Максимилиане Волошине: Сборник. М.: Советский писатель, 1990. С. 639−640. Примеч. 26 к воспоминаниям М. Сабашниковой).

11 Время — военное, а полоса — прибрежная!

2. Ю.Л. Оболенская — М.М.Нахман¹

2 августа

Милая Магдочка, я выезжаю отсюда 20/VIII. Очень хочу тебя видеть, а также все филиальное отделение обормотника². Надеюсь на повторение новоселья. После отъезда обормотов в К сменилось несколько жизней. Одна — период 3-х поэтов и концертов; затем 9 дней пребывания К.В. с приездом на 2 дня Богаевского³ с Володей. Третья теперь, когда приехавший Ф К ⁴ занял комнату Арцыбашева⁵, бывшую обормотскую.

Время концертов было презабавное. Получилась афиша, напоминавшая пароходное расписание, откуда мы узнали, что «инфернальницу» Макса зовут Anna Mundi Ardentis^5а, и что две крошечных Райкиных⁶ декорации написаны шестью лицами следующих чинов: 1) Декораторы Импер. Театров — кн. Шервашидзе и К.В. Кандауров; 2) Свободные декораторы художники Р.И. Котович, Ю.Л. Оболенская и Хрустачев⁷; 3) декоратор худож. Живов⁸. За кулисами нашелся и 7) — Мильман⁹. Он в 20 мин. и написал все, чего не было. У семи нянек…

Везли нас в Феодосию на катерах, автомобилях, а нам с М.А. и Мандельштамом (Осипом) достался автобус, где мы на имперьялах¹⁰ тряслись в обществе урядника, сгибая головы под телеграфной проволокой. Макс Ал импровизировал:

Так высоко поставлен,
Что мигом обезглавлен
Как крокодил
Он проволокой был…

Каждую минуту останавливались и долго бессмысленно шипели. Наконец сломались, растеряв тормоза, и были подобраны переполненным артистами автомобилем. Макса поставили на подножку, а я сидела над рулем на одной ноге, да и той Мандельштамовой. По приезде «певица Сонечка» спросила М. с почтением: «с каким же автомобилем поехала княжна Оболенская?»¹¹ В Феодосии мы с Мандельштамом носились в поисках парикмахера. Он нанял извозчика и останавливал всех проходивших мужиков, спрашивая, где дамский зал. Наконец, измученную, меня провели через какой-то увешанный бельем дворик — по-моему, в прачечную, т.к. растрепанная баба схватила плойку вместо щипцов и принялась завивать меня перед мутным осколком зеркала мелким барашком. Гребень был в 5 зубов, Мандельштам пришел и ахнул; упал духом: «Теперь я знаю, кто „они“, перед кем читать придется». У Ж.Г.Богаевской¹² я долго расчесывала куафюру.

Мандельштама действительно освистали — 3 раза повторял одно место под хохот публики: «я с ними проходил 3 раза то, что им было непонятно», — говорил он.

Макс имел большой успех, а Ходасевичу и Массалитинову¹³, на бис читавшему Пушкина, кричали: «довольно этих Мандельштамов». После концерта был ужин в саду, и домой вернулись автомобилем на рассвете. Много было всяких курьезов.

Теперь Мандельштамы уехали, их вызвали: умерла их мать. Младшие братья славные мальчики, а О Э замечательный поэт. Его чтение — последняя степень искренности — это танец каждого слова, в каждом слове участвует он всем своим телом¹⁴. Это тело совсем хрупкая глиняная оболочка, существующая только для того, чтобы внутренний огонь был чем-нибудь сдержан — «в кувшинах спрятанный огонь»¹⁵.

Милый К Ф приезжал совсем зелененький в защитном цвете, даже сапоги зеленые — прямо Никто, как в Шапке Невидимке; Кузнечик¹⁶.

К.В. привез прелестные работы, второй период свежее, живописнее 1-го, где еще была вялость, затуманенность, усталость. Теперь точно прорвалась пленка, и все зазвучало бодро, звонко, молодо. Я так безоглядно счастлива была эти 9 дней, что-то невозможное. А до его приезда я почти с ума сходила, нервничала без меры. Теперь хочу поработать, т.к. у меня ничего…¹⁷

1 Ед.хр. 1. Л. 18−21, 23об. Письмо без конца; год не указ., опр. по упоминанию о смерти матери Мандельштама.

Это письмо было опубликовано Викторией Швейцер в ст. «Летним вечером в Феодосии» в «Новом Журнале», № 196, 1995. Письмо снабжено комментариями, в которых есть неточности. Швейцер целиком приводит афишу, упомянутую в письме Оболенской, и таким образом известен весь список участников «концерта трех поэтов». Швейцер также дает большую часть текста коктебельского гимна «Крокодила», который бесконечно пополнялся новыми куплетами (как это видно из письма) и был исполнен в заключение концерта. Этот (первый?) вечер-концерт в Феодосии состоялся 18 июля 1916 г.

2 См. примеч. 5 к письму № 1 (Оболенской). Обормотник оброс «попутчиками», отсюда — «филиальное отделение».

3 Константин Федорович Богаевский (1872−1943) — художник, родился и жил в Феодосии, ученик Айвазовского, близкий друг М.А. Волошина и К.В. Кандаурова. Погиб, неосторожно выйдя на улицу во время обстрела Феодосии.

4 Федор Константинович Радецкий (1873 — около 1943) — юрист, близкий человек матери Оболенской, Екатерины Ивановны. Жил в семье Оболенской. Его шуточные клички: «товарищ Федя» или просто «товарищ». См. о нем также примеч. 24 к вступ. ст.

5 Михаил Петрович Арцыбашев (1878−1927, Варшава) — писатель, драматург.

6 Т. е. Раисы Котович-Борисяк. Cм. примеч. 6 к письму № 1 (Оболенской).

7 Николай Иванович Хрустачев (1883−1961) — художник, член феодосийского союза художников, которым руководил Богаевский.

8 C.М. (Соломон, Семен) Живов — театральный художник, живший в Феодосии.

9 Адольф Израилевич Мильман (1886−1930, Париж) — художник, участник художественного объединения «Бубновый валет».

10 Империал (имперьял) — двойная скамья на крыше автобуса или трамвайного вагона.

11 У Оболенской не было княжеского титула, как иногда ошибочно утверждается.

12 Жозефина Густавовна Богаевская (1877−1969) — жена К.Ф. Богаевского.

13 Николай Осипович Массалитинов (1880−1961) — артист Московского Художественного театра; русский, впоследствии болгарский театральный деятель.

14 Зачеркнуто: точно огонь его таланта бьется в совсем хрупкой оболочке.

15 Последняя строка стихотворения Мандельштама 1916 г. «О, этот воздух, смутой пьяный…».

16 К.Ф. Богаевский в 1914 г. был призван в армию, служил около Севастополя, демобилизован в 1918 г.

17 Конец письма утрачен

3. Н.П. Грекова — Ю.Л.Оболенской

24- окт¹

Милая, дорогая моя Юлия!

Посылаю свои вещи теперь, пока не наступила распутица. Беспокоит меня, как они доедут — так ли мы их уложили. Пожалуйста, напиши мне, когда они получатся. И напиши свое мнение о двух новых вещах².

Погода у нас сейчас прекрасная — морозно, ясно. Солнце так и сияет на голубом небе. Кажется мне, что я соскучилась о людях. Что-то даже солнце не очень веселит.

Через месяц думаю ехать в Москву, в Петербург не поеду. А что Кузьму Сергеевича ³ еще не забрали на войну? Что-то о нем ни слуху, ни духу.

Я все еще вожусь с портретом Ник Ив⁴, но так, верно, и не сделаю его живого, — есть там в лице невыясненные места.

29 окт. Только что получила известие от брата, что Кузьма Сергеевич уже солдат — пока в Хвалынске. Марья Федоровна ⁵ хлопочет о его переводе в Петербург. Прислал мне брат также вырезку из Биржевки, где какой-то тип за подписью «Любитель» восхищается военной картиной П-Водкина; картина не выставлена. Верно, это Брешко-Брешковский⁶, кот К С показывал весной картину. Только бы его (т.е. Кузьму Сергеевича, конечно) не убили и не искалечили, а то, может быть, «тем лучше» — «тем больше наберет он новых дум и чувств и нам их передаст»⁷. Скоро, верно, и Николая Ив. Рихтера заберут.

Как-то теперь Елизавета Николаевна со своей школой⁸.

Очень мне хочется с тобой повидаться, а писать как-то не о чем. За неимением людей наяву я часто вижу много людей во сне — и живых, и уже умерших. Дни проходят однообразно, впрочем, иногда разнообразие вносят болезни — то дети, то Зоя⁹, у кот от времени до времени повторяются приступы болей в печени. Я работаю — оканчиваю начатые вещи. Но хочу начать что-нибудь новое. А то только кончать надоело, тем более или потому что приходится кончать без натуры.

Ну, до свиданья пока!

Целую тебя крепко-накрепко, по-Зоиному.

Будь здорова и бодра. Надеюсь скоро увидеться.

Юлинька, так я значит к вам приеду? Воспользуюсь твоим предложением.

Если в это время — начало декабря — это будет почему-нибудь неудобно, ты напиши.

Твоя Нат. Г.

1 Ед.хр. 24. Л. 80−81. Имение Грековых, хутор Мишкина Пристань, находилось в Саратовской губернии рядом с Гусeвкой — селом в Ольховской волости Царицынского уезда. Ближайший город — Камышин. Наталья Грекова провела там большую часть 1916−1917 гг.: пока братья были на военной службе, мать и невестки с детьми нуждались в ее помощи.

2 Грекова посылает около десяти картин для отбора на выставку в Москве (не ясно, на какую именно выставку).

3 Об отношениях с ним корреспонденток см. вступ. ст. и примеч. 6 к ней. См. также их письма 1918−1919 гг. в следующем номере журнала.

4 Николай Иванович Рихтер (1879−1944, Ленинград) — пианист, частый гость в доме Грековых, впоследствии преподаватель Ленинградской консерватории.

5 Мария Федоровна (Мара) Петрова-Водкина (1885 или 1886−1960) — жена К.С.Петрова-Водкина.

6 Николай Николаевич Брешко-Брешковский (1874−1943, Берлин) — писатель, журналист, автор шпионских детективов. Эмигрировал в 1920 г.

7 Неточная цитата из стихотворения Пушкина «Ответ анониму» (1830).

8 О школе Званцевой см. вступ. ст. и примеч. 1, 2 к ней.

9 Жена Петра, старшего брата Грековой. О семье Грековых см. примеч. 2 к письму № 5 (Грековой).

4. Ю.Л. Оболенская — Н.П.Грековой

20 марта, 1917.

Дорогая Наталочка,

Почему не пишешь так долго? Моe обширное послание ты должна была получить, т.к. оно было послано задолго до Мартовских событий¹, если они могли задержать почту. Но что было курьезно, так это получение твоей посылки с сушеньем и кофе для К.В. в первый день революции, когда за окнами ликовала улица и ехала артиллерия с красными флагами. Было чувство вихря, урагана — а по отношению к собственной конуре — необитаемого острова, куда попав случайно, не можешь иметь сношений с людьми. И вдруг звонок и посылка с чёрной смородиной! Это чувство «острова», конечно, гипербола первого дня, когда всё ещё было неизвестно, а на самом деле даже телефон не переставал работать, запасы свеч, воды, сделанные некоторыми, были излишни, т.к. всё было в идеальном порядке.

Эти обстоятельства прибавили еще что-то к общей стройности, сказочности происходящего. Как ты живешь, дорогая, все ли благополучно, я очень беспокоюсь, почему ты не отвечаешь. Все ли здоровы? Большое спасибо за посылку, К В тоже очень и очень благодарит.

Он хворает, и потому работа наша опять встала. Сижу за него на выставке (Борисова-Мусатова) и ублажаю опять покупателей и любопытствующих. Пишу тебе в секретариате галереи Лемерсье², где помещается выставка. Поэтому и бумага несоответствующая. Конст Вас нет никакой силы удержать дома — едва ему получше, он скачет на службу, на собрания, всем проникается, всё переживает и, конечно, опять нервностью ухудшает положение — и ничего с этим не поделаешь. Поэтому мне довольно тяжело живeтся, как всегда, когда он нездоров. Иногда я (спокойно) чувствую, что мне больше совсем нельзя и не следует существовать, и одновременно сознаю, что лучшего применения именно моей жизни, чем последние 2 года, не могло бы и не может быть. Если б можно было у кого-то просить — я бы просила только здоровья К В — других перемен я бы не хотела. Колесников³ уехал на фронт. В последних числах февраля он рисовал по просьбе КВ мой портрет. Курьезно он истолковал мое лицо. Кажется, не похоже, судя по общим отзывам; совсем не современно он видит вещи! Кончить ему не удалось.

На днях был большой митинг Московских художников и деятелей искусства, прошeл снотворно и бестолково — совестно за нашего брата. В Питере на таком же собрании все перегрызлись⁴. И спорят все о каких-то мелочах, сводят личные счеты. У нас припасено кое-что к сведению художников, но пока идет у них эта каша, не стоит выступать с проектами, они все провалят по бестолковости и какой-то озлобленности. Разрабатывает этот проект Макс и потом подкинет Конст Вас, Грабарю⁵ и др. Это касается общей организации художников. Макс по-прежнему носится из дома в дом и кипит и бурлит известиями, планами, проектами⁶. Магду редко вижу, хотя в первый или во второй день революции они явились с Верой ⁷. Что пережили Верины «старые» кости — ведь пешком, т.к. трамваи стояли! Это был первый визит Веры ко мне за все московское моe житьe8. Магда ещe была после того один раз с ночевкой — она всe носилась по улицам в первые дни и, кажется, кончила простудой.

Ну, целую тебя, привет всем. Юлия.

1 Ед.хр. 5. Л. 1−2. Письмо написано вскоре после Февральской революции. В Москве основные события развертывались в марте, поэтому для Оболенской это «Мартовские события». Николай II отрeкся от престола

2 (15) марта 1917 г.

2 История этой галереи несколько запутана. В 1917 г. ею владела и руководила Клара Федоровна Лемерсье.

3 Сергей Михайлович Колесников (1889, Китай — 1952, Германия) — график, живописец, учился в школе Е.Н. Званцевой.

4 Основной конфликт и разногласия на этих митингах возникли между двумя большими группировками. С одной стороны, Максим Горький и Александр Бенуа предлагали создать Министерство изящных искусств с целью охраны художественного наследия, с другой — многие художники и литераторы восприняли это предложение как новую форму ограничения творческой свободы.

5 Игорь Эммануилович Грабарь (1871−1960, Москва) — живописец, искусствовед, реставратор. С 1913 до 1925 г. был попечителем Третьяковской галереи.

6 М.А. Волошин приехал в Москву из Коктебеля в конце декабря 1916 г. и поселился вместе с матерью в квартире Рогозинских, близких знакомых по Феодосии. В течение нескольких месяцев он принимает активное участие в дискуссиях и собраниях, читает лекции, подписывает письмо об охране памятников искусства, которое было напечатано в «Утре России» (1917. 8 марта). В конце апреля он возвращается обратно в Коктебель.

7 В это время Магда Нахман и Вера Эфрон снимают вместе квартиру в Сивцевом Вражке. См. вступ. ст.

8 Оболенская переехала из Петрограда в Москву зимой 1916 г., т. е. больше года тому назад.

5. Н.П. Грекова — Ю.Л.Оболенской¹

30 мая

Наконец-то я получила от тебя письмо, дорогая моя, милая Юленька!

Я уж нарочно старалась не ждать почты и не торопилась пересматривать письма, — нет ли от тебя, нарочно, — чтобы не разочаровываться. Столько раз все ничего не было. И вот тогда-то именно и пришло оно. Я была очень рада, как будто поговорила с тобой. А хотелось бы повидаться, и кто знает, когда теперь можно нам будет встретиться. Скорее бы все устраивалось, чтобы знать что-нибудь определенно, а не висеть где-то в пространстве, не зная куда опустишься.

У нас пока все ничего себе. Хорошие отношения с мамой крестьян служат все же свою службу. Да ведь и земли у нас, к нашему счастью, осталось немного — клочок. А остальное продано давно крестьянам.

Но какой удивительный человек К В — и во время болезни работал, вот это по-настоящему хорошо.

Я давно уже совсем не работаю — занялась посторонним делом. Вожусь с курами и главное с цыплятами. Время проходит быстро и незаметно. Дело, от которого не останется следа, но надо же кому-нибудь этим заниматься. А работать в промежутках свою работу, живопись, я не могу. Да и устаю изрядно. Иногда, когда я долго ни от кого из вас не получаю писем, мне начинает казаться, что и живопись моя прошла, и что я так же талантлива в куроводстве, как и в живописи. Можешь по этому судить, хороши ли цыплята у меня. Не заняться ли специально. Выгоднее, пожалуй, чем живопись.

Ты спрашиваешь, кто у нас будет летом, — ничего неизвестно. Верно, скоро приедет Петр наш в отпуск, а теперь у нас папа². Я, конечно, посадила кое-какие цветы и гелиотроп, между прочим, при взгляде на который я вспоминаю всегда тебя. Начали цвести розы. Бывают периоды, когда мы думаем, что и нам самим мож быть придется сделаться беженцами, вернее, эта мысль есть все время, только иногда ярче вспыхивает.

От Калмыкова недавно имела письмо; пишет, что его на 3 месяца освободили³; у него болит рука, какие-то свищи в руке и он ходит в госпиталь на перевязку. Не работает, не из-за руки, а так, а усиленно предлагает мне это делать. Переписывает свои собственные письма, кот я ему отправила, пишет пьесы. Обещает прислать по окончании мне.

Из писем составляется по-видимому тоже книга с надписью на первой странице:

«С.Калмыков. Письма (1913−1917)

А на второй: куда?
«В Сарат. губ.
в Цариц. уезд
в почт. ст. Ольховку
— от куда? (я сохраняю орфографию)
— из Оренбурга.

(копия с писем, написанных мною, Сергеем Калмыковым учеником живописца К.С.Петрова-Водкина, его ученице Н.П. Грековой. Человеческий документ — нашей эпохи — начала ХХ века, эпохи Великой Европейской войны)". Перед каждым годом вклеено по листу с акварелью, сделанными в кругу разными разноцветными розетками, построенными циркулем. Получилась книга стр в 500. — А? Каково? Остальное письмо в большей части посвящено восторженному описанию какой девочки-девушки, кот он встретил в госпитале. Вот уж правда человеческий документ. Относительно Кузьмы Сергеевича думаю, что чем большему количеству людей успеет он внушить свои взгляды на живопись, тем лучше. Вернее, чем большее количество людей он научит грамотно писать. И замыкаться ему непременно в одной школе Ел Н ⁴ нет надобности. Пусть попьют живой водицы и ученики Ционглинского⁵. Ты спрашиваешь, не знаю ли я, что за человек Грифцов⁶, вот уж не знаю. Знакомство самое шапочное было. Жаль мне Магду. Кошке игрушки, — мышке слезки.

Передай Константину Васильевичу мой искренний привет и пожелание скорейшего и полнейшего выздоровления. Если бы ты знала, как мне жаль, что не состоялась ваша поездка к нам. Пиши мне, если сможешь, чтобы я окончательно не превратилась в птичницу, а то я на выставку пришлю вместо картин — кур, хоть это теперь, пожалуй, и нужнее будет, по крайней мере съесть можно. Еду завтра в Камышин⁷ и оттуда отправлю это письмо. Предлог ехать — починка зуба, а хочется оторваться немножко от повседневной жизни. Посмотрю едучи на степь и на Волгу в Камышине. Посылаю тебе себя с Шуркой⁸.

Целую тебя крепко.

Привет Екатерине Ивановне⁹ и Федору Константиновичу ¹⁰.

Н.Г.

1 Ед.хр. 24. Л. 83−87. Ответ на письмо № 4 (Оболенской) от 20 марта 1917 г.

2 Члены семьи Натальи Грековой:

Отец — Петр Петрович (1857-?), генерал-майор казачьих войск (в отставке), участник русско-турецкой войны.

Мать — Ольга Петровна (Ляшенко; 1857−1923).

Петр (1879-?) — старший брат Грековой, инженер-путеец.

Зоя — его жена (упом. в письме № 3).

Александр (Санят) (1889-?) и Владимир (Цапа) (1893-?) — младшие братья Грековой, выпускники Новочеркасского юнкерского казачьего училища, в 1915 г. были произведены в офицеры.

Рита — жена Александра.

Шурка — старший племянник Грековой.

3 Об С.И. Калмыкове см. примеч. 30 к вступ. ст. В это время он находился в Оренбурге, в училище прапорщиков.

4 См. вступ. ст. и примеч. 1, 2 и 6 к ней.

5 Ян (Иван) Францевич Ционглинский (1858−1913) — начиная с конца XIX в. руководил наиболее уважаемой частной художественной школой-студией в Петербурге. Некоторые приятели и коллеги «званцевцев» учились у Ционглинского.

6 См. вступ. ст. и примеч. 18 к ней.

7 Камышин — ближайший крупный город и ж/д станция. В письме Оболенской от 16 июня 1915 г. Нахман пишет о том, что Грекова встретила ее в Камышине и они «протряслись 9 часов на телеге» до Мишкиной Пристани.

8 В письмо вложена маленькая обесцвеченная фотография. Шурке, племяннику Грековой, на вид от 6 до 8 лет.

9 Е.И. Оболенская (18??-1935) — мать Юлии.

10 См. примеч. 4 к письму № 2 (Оболенской).

6.М.М. Нахман — Ю.Л.Оболенской¹

Милая Юленька, вот я опять в Бахчисарае точно во сне и опять вдыхаю несравненный запах чесноку, пыли и роз. Живу в татарской комнате, окна выходят на балкон, балкон в сад, в саду цветут птицы и медленно зреют плоды. Еще нигде, кроме города, не была, т.к. еле двигаюсь от какой-то непонятной усталости, физической и душевной.

Здесь мало что изменилось, только много лавок закрыто и дачников больше, чем прежде. Все так тихо и мирно, точно революция произошла где-то в тридесятом царстве, и бахчисарайские буржуа относятся к ней с недоверием. Когда какие-то ораторы говорили им о свободе и что каждый может делать, что хочет, то они сильно усумнились в пользе такого нововведения, и старики покачивают головами. Газет почти не читают, только дороже все стало. Яйца не дешевле, чем в Москве, зато хлеба сколько угодно и самого белого. Вообще все есть, можно иметь обед из 2-х блюд за 1.30, но керосина дают очень мало и по карточкам, сахару всего 11/2 ф в месяц. Тепло, небо синее, дороги ослепительные. В саду знакомый запах: виноград цветет и растет буксус. Странно я воспринимаю все это — точно я тень из Аида, напоенная кровью, и ненадолго могу вспомнить вещи из другого мира. Все это такое прошедшее, несмотря на реальность. Должно быть, все мои тела², кроме физического, остались в Москве и там живут и мучаются, а физическое видит и слышит не видя и не слыша, а то разве можно ли было бы оставаться таким мертвенно равнодушным, когда все так прекрасно. Постараюсь что-нибудь делать, хотя ничто не задевает, ведь надо же заполнить жизнь. Забыла взять у тебя адрес Богаевского³, так что не скоро смогу ему написать.

Мои спутники милы⁴, но мнительны сверхмерно, меня же обвиняют в легкомыслии, хотя я сейчас действительно легкомысленна, ибо равнодушна. Они боятся войти в татарскую кофейню, ибо там чудятся им люди с проваленными носами, боятся съесть необмытую ягоду, вечером идти куда-нибудь, ибо может быть холодно, зато они хозяйственнее меня.

Никогда не прощу себе того, что в этом году вообще заговорила об отъезде из Москвы, надо было остаться. И хотя я уверена в том, что со всем этим надо расстаться совсем, потому что я этому человеку не нужна, все-таки невыносимо, что между мной и Москвой полторы тысячи верст и надо жить.

Если услышишь о Грифцове, напиши мне, хотя тебе неоткуда слышать.

Максуд⁵ по-прежнему любезен и по-прежнему терзает русский язык, предлагает мне для позирования свою внучку, что я и постараюсь использовать.

Наши 3 комнаты стоят 25 р. в месяц. Так что моя комната обойдется не больше 9. Меня томит неопределенность будущей зимы. Где я буду?

Пока целую, всем привет, хану⁶ низкий поклон.

М

1 Ед.хр. 45. Л. 196−197. Первое письмо после разрыва с Борисом Грифцовым в мае 1917 г. и отъезда Нахман в Крым. См. также вступ. ст. и примеч. к ней. Письмо без даты; датируется по контексту.

2 Согласно многим оккультным и религиозным системам, у человека имеются, кроме физического, «тонкие тела» нескольких уровней, вмещающие душу и сознание.

3 См. примеч. 3 к письму № 2 (Оболенской).

4 Спутниками Магды были Маня и Леня Гордон, близкие друзья Е.Я. и В.Я. Эфрон.

5 Максуд — крымский татарин, давний знакомый Нахман по прежним годам, проведенным в Бахчисарае.

6 Ханом в шутку называли К.В. Кандаурова («Хан Даур»).

7. Ю.Л. Оболенская — М.М.Нахман¹