После выхода в свет 11-томного собрания сочинений Б.Л. Пастернака все более редкими становятся находки его неизвестных текстов, в том числе инскриптов, писем и т.д. Тем более интересным оказывается находящееся в собрании московских библиофилов А.А. и С.А. Венгеровых «деловое письмо» Б. Пастернака, которое мы впервые публикуем. Касающееся, казалось бы, исключительно локальной семейной проблемы, оно ценно не только тем, что, как писал Пушкин, любая строка, написанная рукой великого человека, драгоценна для потомства, но и тем, что приоткрывает малоизвестные ныне стороны жизни советских писателей и их семей в послевоенные годы. Прокомментировать письмо мы попросили сына поэта и наиболее авторитетного издателя его произведений Е.Б. Пастернака, которого содержание этого отцовского послания в официальные писательские инстанции непосредственно касалось.

За последние годы удалось опубликовать более 2000 писем Бориса Пастернака, большая часть вошла в четыре тома Полного собрания сочинений, недавно вышедшего в издательстве «Слово». Тем не менее, к нашей радости, находятся неизвестные, как, например, публикуемое письмо Пастернака к оргсекретарю Союза советских писателей Сергею Николаевичу Преображенскому от 4 мая 1954 года.

В нем речь идет о нашей квартире в хорошо известном москвичам «Доме Герцена» (Тверской бульвар, 25). Этот дом, бывший ранее зданием Датского телеграфного общества, еще в 1920-е годы поступил в распоряжение писательских организаций. В главном здании расположились различные отделы канцелярии, столовая для членов союзов и ассоциаций и знаменитый ресторан, описанный М. Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита» под названием «Грибоедов». Зимой ресторан располагался в центральном зале самого здания, летом выползал на террасу перед домом. Через некоторое время он перебрался на другую сторону Пушкинской площади — помню колоритную фигуру его директора, по прозвищу «Борода», уже в ресторане, занимавшем нижний этаж в здании ВТО (Всероссийского театрального общества).

Флигели и надворные постройки Дома Герцена с начала двадцатых годов были определены под квартиры писателей, спланированные и устроенные на кооперативных началах. Там, в частности, получили квартиры Андрей Платонов, Свирский, Сергеев-Ценский, Соболев, Скосырев, Владимир Луговской и многие другие. Некоторое время в начале 1930-х годов в правом крыле жил О.Э. Мандельштам. Мальчишки жестоко смеялись над ним, когда он проходил по двору своей характерной походкой с высоко поднятой головой. Борис Пастернак поздно начал хлопотать о жилье в этом доме. Получив в 1929 году отказ на просьбу о выделении квартиры в строящемся Литфондом кооперативном доме в Нащокинском переулке (в котором получил квартиру Мандельштам), он не подымал вторично свой жилищный вопрос. К новому 1932 году из Германии вернулись мы с мамой, после восьмимесячного отсутствия. Тем временем отец женился на Зинаиде Николаевне Нейгауз, и она с двумя детьми переехала к нему в перегороженную комнату коммунальной квартиры на Волхонке, где раньше жили мы с отцом. Разъехаться с нами было некуда. В этой крайности на помощь отцу пришли известные тогда литераторы Иван Евдокимов и Владимир Слетов, согласившиеся уступить часть отведенной им площади в Доме Герцена. Образовалась маленькая квартира из двух смежных комнат общей площадью 28 метров, на первом этаже, в нее проделали отдельный вход в углу двора, рядом с котельной. Два окна выходили на Тверской бульвар, по которому с грохотом катили трамваи. Кухня с дровяной плитой была темная.

Официальное получение еще недостроенной квартиры состоялось в мае 1932 года. Через день после переезда, 24 мая, Пастернак писал сестре Жозефине:

«Когда в 25-м году я писал Спекторского, я задумал вторую часть повести в виде записок героя. Он должен был вести их летом в городе, в мыслях я поселил его в нижнем этаже одного двухэтажного особнячка на Тверском бульваре, где когда-то, кажется, помещалось датское консульство.

Сейчас лето, в окне Тверской бульвар, я пишу тебе из этого самого помещенья. Жизнь обернула все так, что пришло время, когда в полувоображаемое место полувоображаемого действия попал я сам.

Я переехал сюда позавчера, это две комнаты с еще недоделанной ванной и непроведенным электричеством, временная квартирка, предоставленная мне, Зине и ее детям Всероссийским Союзом писателей»¹.

Часть лета Пастернак с семьей пробыл в Свердловске и на озере Шарташ, по их возвращении ремонт был закончен. Этим занимался Евдокимов, которого папа в дарственной надписи на книге «Воздушные пути» назвал своим «спасителем». Но они недолго прожили в новой квартире, осенью туда переселили нас с мамой, а отец вернулся на Волхонку, где освободившаяся после отъезда его брата Александра Леонидовича Пастернака комната, изолированная от шума коммунальной квартиры, была более удобной для его занятий и вместе с его прежней давала возможность разместиться всем четверым членам семьи.

На Тверском бульваре мы прожили 23 года. Большая комната стала мамочкиной мастерской, где она много и успешно работала. Это помогло ей встать на ноги и пережить мучительный разрыв с отцом.

Он часто навещал нас и писал родителям в Германию:

«Сейчас был у Жени. Светло у них, чисто. Маленькие, маленькие две комнаты. Молодцы они оба, как живут, как держатся […] и такими сделала их печаль, моя и их, и то, что я им не мешаю быть естественными, как мешал всегда ежеминутной ревнивой критикой…» (4 января 1933)².

И вскоре более подробно:

«Женя хорошо справилась с прошлогодней печалью. Она сумела создать у себя на Тверском настоящий уют и собрала вокруг себя много друзей и знакомых, интересных и достойных из разных кругов общества. […] Она сделала ощутительные успехи в рисованьи. Только теперь научилась она передавать живое сходство в рисунке, и в какой-то манере, очень по своему благородству особенной, хотя и робкой. Она перерисовала много военных из высшего командного состава (целую академию). Она так неплохо нарисовала Пильняка и Веру Инбер, что я сам предложил ей посидеть моделью для одного из ее заказов, и сделала она меня не только лучше одного гравера [имеется в виду З. Горобовец], но лучше всех, когда-либо рисовавших меня, за вычетом, разумеется одного тебя, папа» (6 августа 1933)³.

Мама в те годы участвовала в разных выставках, получала заказы, в частности, тогда был сделан портрет А.И. Хачатуряна для ВСХВ. К сожалению, портреты командования Бронетанковой академии, о которых папа писал в письме, погибли, поскольку постепенно исчезали один за другим сами портретируемые, с некоторыми из которых у мамы во время позирования завязывались добрые отношения. Регулярно из окон комнаты писались пейзажи Тверского бульвара — зимние, весенние, летние, с маленькими ампирными домиками на заднем плане.

Ближайшим другом мамы стала в те годы Сарра Дмитриевна Лебедева, замечательный скульптор, квартира и мастерская которой были недалеко, сначала на Страстном бульваре, а потом на Тверской. Образовался кружок друзей: актриса Нина Сухоцкая, племянница Алисы Коонен, художница Е.М. Фрадкина, жена брата Н.Я. Мандельштам, Е.Я. Хазина и многие другие. Одна из них, певица Галина Лонгиновна Козловская, вспоминала о своем знакомстве с мамочкой:

«Однажды днем я пришла в Дом Герцена к моим друзьям Иосифу Уткину и его жене, моей подруге [Е.Х. Раковской]. И вдруг неожиданно зашла к нам художница Евгения Владимировна Пастернак […] Она приветствовала всех какой-то удивительной улыбкой, которая озарила ее лицо, прелестное и своеобразное […] Какое-то время Евгения Владимировна участвовала в веселой беседе, а затем вдруг умолкла. Я заметила, что она долго и сосредоточенно рассматривала меня. Потом вдруг сказала, что должна написать мой портрет. И, не обращая ни на кого внимания, тут же увлекла к себе в квартиру этажом ниже.

Две комнаты, выходившие окнами на Тверской бульвар, были наполнены солнцем и светом, и в них ей, видимо, хорошо работалось. Мольберты и подрамники стояли у стен, здесь было удивительно чисто, несколько предметов старинной мебели придавали комнате вид легкого, ненавязчивого изящества, — ни следа богемного неряшества и беспорядка. А сама хозяйка, стройная и красивая, с особым разрезом казавшихся узкими глаз, с той же белозубой улыбкой “взахлеб”, была прелестна и в полной гармонии со своим жилищем.

Когда я проходила через первую комнату, худенький мальчик лет десяти встал и вежливо меня приветствовал. Это был Женя, сын Евгении Владимировны и Бориса Леонидовича. […] Женя тяжело переживала разрыв с Пастернаком, и эту боль носила в себе до конца дней своих. Но оставленная жена была художницей, и могу засвидетельствовать, что никогда ни у кого я не встречала более глубокого понимания поэзии Бориса Леонидовича и более глубокой любви к ней […] Я стала приходить почти каждый день позировать Жене. Скоро модель стала другом, потом любовь и глубокая привязанность связали нас на всю жизнь»⁴.

У нас дома устраивались рисовальные вечера, нанимали натурщицу, приходили рисовать самые разные люди. Так завязалось знакомство с летчиком и героем дальних перелетов Андреем Борисовичем Юмашевым, который вскоре после войны снял мастерскую в доме Нирензее в Большом Гнездниковском переулке фактически для Роберта Рафаиловича Фалька, которого боготворил. Там изредка писал он сам, туда стала приходить мамочка, дружившая с Фальком еще со времени ученичества у него в классе во Вхутемасе. Тогда Фальк сделал мамин портрет серой акварелью, а из высокого окна мастерской мама написала пейзаж с крышами домов по Тверскому бульвару. К этому времени относятся ее портреты: Ольги Берггольц, Ксении Некрасовой, Зинаиды Кашириной, Л.А. и Е.И. Кассилей, Е.Л. Красиной и многие другие, представлявшиеся, в частности, на выставке в «Нашем наследии» в 1999 году к 100-летию со дня маминого рождения.

Тем временем население Дома Герцена постепенно менялось. В 1934 году был создан Литературный институт, через несколько лет получивший имя Горького. Заведение, вначале очень скромное, занимало несколько комнат в главном здании. В 1937 году многие жители дома были арестованы, освободившиеся квартиры занимали новые поселенцы. Так, вместо арестованного и расстрелянного Ивана Катаева поселился поэт Лев Ошанин, будущий автор песен и лауреат премий. Знаменитости, вроде Леонида Соболева, получали новые квартиры, на их место поселялись новые жильцы. Соседи близко дружили друг с другом, уезжая на дачу, оставляли квартиру на их присмотр, чтобы в случае непредвиденной аварии или работ по проведению газа не надо было взламывать двери и вызывать хозяев. Отец по-прежнему часто приходил к нам, при этом неизменно навещал долго болевшего А.П. Платонова, сын которого был арестован в конце 1930-х годов.

С расширением Литинститута и открытием при нем Высших литературных курсов увеличился штат преподавателей. Для них нужны были квартиры, студентам — комнаты в общежитии. Дом Герцена стали освобождать от старых жильцов, были составлены списки очередности. Мамочка попала в первый список на выселение весной 1954 года.

Я тогда служил в Кяхте — на границе с Монголией, мама собиралась ко мне на лето. С приходом Хрущева армию начали сокращать, и у меня крепла надежда на демобилизацию, к которой я рвался уже много лет. Болезненно относившийся ко всяким просьбам у начальства, отец уступил маминым мольбам и написал публикуемое здесь письмо. Ей не у кого было искать заступничества, и по старой памяти она надеялась на то, что в Союзе писателей прислушаются к словам Пастернака. Письмо подействовало, и маме дали отсрочку на год, в течение которого периодически ей предлагали разные варианты, совершенно неприемлемые. Мы переехали весной 1955 года, через несколько месяцев после моего освобождения из армии и возвращения в Москву. Мама согласилась на квартиру в угловом доме на Большой Дорогомиловской, недалеко от Киевского вокзала, с которого папа регулярно ездил к себе в Переделкино, каждый раз заходя к нам по дороге.

* * *

Москва 69
Ул. Воровского, 52
Союз Советских Писателей
Сергею Николаевичу
Преображенскому
_________________________

От Б. Пастернака
Москва В-17, Лаврушинский пер.
д.17/19, кв.72

14 мая 1954 г.

Глубокоуважаемый Сергей Николаевич!

У меня к Вам большая просьба. В доме Герцена на Тверском бульваре, в квартире № 7 в продолжение 23-х лет живет моя первая жена, Евгения Владимировна Пастернак со старшим моим сыном.

Жильцов этого дома выселяют в две очереди, по двум спискам. Евгения Владимировна, о которой я Вам пишу, попала в первый список. Не будете ли Вы столь великодушны собственным своим распоряжением перенести ее во второй список, чтобы она получила возможность разделить общую судьбу преобладающей части населения дома и удержала сложившееся за долгие годы соседство, а не стала перед необходимостью в пожилые годы и со слабым здоровьем начинать новое существование в трудной и незнакомой обстановке.

Мне кажется (может быть я обманываюсь), что Алексей Александрович Сурков уважил бы мою просьбу и не отказал мне. Но я не хочу беспокоить его бытовыми и житейскими вопросами, не попытав предварительно счастия перед Вами.

Ваш Б. Пастернак

Примечания

¹ Пастернак Б.Л. Полн. собр. соч. В 11 т. М.: Слово, 2005. Т.VIII. С.595.

² Там же. С.647.

³ Там же. С.673.

⁴ Козловская Г. Воспоминания об Алексее Федоровиче Козловском // Музыкальная академия. 1994. №3. С.55.