Гатчинский дворец долгое время оставался одной из самых драматичных и сложных глав в истории послевоенного возрождения пригородных резиденций Ленинграда — Санкт-Петербурга. Сегодня Государственный музей-заповедник «Гатчина» переживает настоящий ренессанс, открывая залы, которые десятилетиями считались утраченными. О буднях музея, масштабных проектах реставрации, знаковых цифрах и датах, новых вызовах и планах, о международной деятельности Российского комитета Международного совета музеев (ИКОМ России) рассказывает директор Государственного музея-заповедника «Гатчина» и президент ИКОМ России Василий Юрьевич Панкратов.

С.Б.: Василий Юрьевич, в этом году Гатчинскому дворцу исполняется 260 лет. У него была достаточно тяжелая послевоенная судьба, и процесс восстановления был долгим, но за последние 20 лет в реставрационных работах наблюдается действительно серьезный прогресс. Каких наиболее значимых результатов, на Ваш взгляд, удалось добиться за последние годы?

В.П.: Мы открылись в 1985 году. На тот момент посетителям были доступны три зала, их соединяли деревянные мостки — они проходили через помещения, которые еще принадлежали предприятию «Электронстандарт». Я впервые побывал здесь в студенческие годы и запомнил свое впечатление: очень-очень маленький дворец. Спустя много лет был удивлен, потому что здание оказалось просто огромным.

К нулевым годам открылся Приоратский дворец и Малая анфилада из трех залов. Это было серьезное достижение: работали уже одиннадцать отреставрированных помещений, а часть мы продолжали восстанавливать и реставрировать. Но многие залы и флигели еще находились в заброшенном состоянии, например Арсенальное каре. От предыдущих владельцев осталось много бытового и строительного мусора, перегородки были разломаны, у парка не было ограждения. Адмиралтейство и «Птичник» сгорели, Горбатый мост и терраса-пристань были разрушены. Уцелели только Павильон Венеры и Березовый домик. За 15 лет на восстановительные работы истрачено около 4,5 миллиарда рублей, то есть около 500 миллионов ежегодно. Нас финансировали Комитет по культуре и Комитет охраны памятников Санкт-Петербурга, часть денег поступала из федерального бюджета. Например, сейчас средства на комнаты императрицы Александры Федоровны, супруги Николая I, выделили по поручению президента.

Из-за значительного объема финансирования мы вдвойне ощущали ответственность за то, чтобы грамотно распределять и осваивать суммы. На сегодняшний день отремонтировано и восстановлено примерно 60−70% помещений. Главный герой этих работ — дворец. Мы фактически закончили весь внешний фасад и два двора, которые не реставрировали еще с военного времени. А Кухонное каре не ремонтировали, наверное, вообще никогда. Во времена «Электронстандарта» посреди одного из дворов стоял трехэтажный дом, который, конечно, пришлось демонтировать. В Арсенальном зале были разбиты стены. Помещения использовали как гаражи, по-моему, еще с немецкой оккупации.

На сегодняшний день отремонтировано и восстановлено примерно 60−70% помещений.

Сейчас, пока процесс восстановления продолжается, некоторые отреставрированные помещения еще не превратились в музейные залы, в первую очередь это Китайская и Готическая галереи. К сожалению, наша главная проблема — наполнение фондов. В настоящее время мы работаем над музеефикацией парадных приемных императора Александра III и его кабинета в башне. Полагаю, это будет блокбастер. Также в процессе оформления комнаты императрицы Александры Федоровны, супруги Николая I.

Если судить по скорости освоения и раскрытия площадей, думаю, «Гатчина» — один из самых динамично развивающихся музеев России. В Арсенальном каре единственный комплекс, в котором еще не начата реставрация, — это комнаты императора Александра II. Совсем не отреставрирован также третий этаж Центрального корпуса и почти не тронуто Кухонное каре, где запланировано разместить особую экспозицию: совместить императорскую кухню с собственным рестораном, открытым в сентябре прошлого года. Но если сравнивать с отремонтированными помещениями, уже проделан огромный объем работ.

С.Б.: А Вы понимали «масштаб бедствия», когда начали здесь свою деятельность? Не страшно было?

В.П.: Я перешел сюда из Комитета по культуре Санкт-Петербурга, в котором пять лет проработал заместителем председателя. Поэтому я, конечно, все понимал. До этого трудился в Музее истории Санкт-Петербурга и очень хотел вернуться к музейной работе. Тогда мы много спорили с директором по науке (к сожалению, его уже нет в живых), который верил, что дворец можно возродить, а я нет. Я все время пытался найти новые варианты его существования и использования. Первым нашим громким успехом стали экскурсии по разбитым залам. Мы просто расчистили проходы, проложили дорожки, дали людям фонарики и провели их по полуразрушенным помещениям. Потом устроили фестиваль современного театра в фойе, где не было ни пола, ни сцены. Иными словами, я полагал, что дворец возродится как некий музей современного искусства.

Мне было сложно представить, что мы сможем воссоздать здесь залы прошлых столетий. Буквально на второй месяц моего директорства я начал сам очищать от мусора Греческую галерею: принес тренировочный костюм, маску, вечером после работы взял мешки и один пошел собирать строительный мусор. На тот момент там еще стояли несколько перегородок и леса: кто-то в незапамятные времена начал реставрировать потолок и бросил. Через пару дней ко мне присоединились сотрудники, позже мы устроили субботник, а еще договорились с военной частью, чтобы на помощь прислали солдат. Это был первый и самый сложный этап — вывезти огромное количество мусора.

Мы много спорили с директором по науке (к сожалению, его уже нет в живых), который верил, что дворец можно возродить, а я нет.

Я даже не надеялся, что у нас получится это вычистить. Однако спустя пять лет, в 2016 году, Греческая галерея была отреставрирована и открыта — благодаря коллективу, божьей помощи и Правительству Санкт-Петербурга. Начало было положено Валентиной Ивановной Матвиенко, которая приезжала в Гатчину будучи губернатором и устроила жуткий разнос за состояние памятника. Она обозначила начало финансирования, и с тех пор мы регулярно получаем поддержку города.

Греческая галерея была отреставрирована и открыта — благодаря коллективу, Божьей помощи и Правительству Санкт-Петербурга.

Однако ценные предметы искусства еще и продавали массово в начале 1930-х годов. Конечно, не в таком масштабе, как из Эрмитажа, но специальные комиссии регулярно изымали экспонаты. Это тоже серьезная потеря. Также многое было утрачено, поскольку на тот момент не считалось ценным. Одни гарнитуры попадали в квартиры партийных работников, другие — в дома культуры или гостиницы. Иногда музейные вещи даже выдавали в счет заработной платы.

К 1938 году сохранилось 54 тысячи предметов — и это было неплохо, даже если изначально их было сотни тысяч. Когда началась Великая Отечественная война, 12 тысяч предметов успели эвакуировать, что-то упаковали и закопали. Позже из украденных немцами ценностей удалось найти 4 тысячи.

Когда пришли немцы, Гатчина стала главным прифронтовым городом. Здесь располагался основной военный аэродром, отсюда бомбили Ленинград. При этом считается, что поначалу немцы обращались с дворцом довольно аккуратно и ничего не ломали. Даже памятник Павлу I не сносили, а ставили перед ним почетный караул. Возможно, это было связано с происхождением императора.

Но потом, когда ход войны изменился, началось бесчинство. Отсюда утащили все, что можно, к тому же случился крупный пожар — хоть и не такой ужасный, как в Петергофе или в Царском Селе, которые находились на линии фронта и постоянно попадали под бомбежки. У нас горел Центральный корпус и половина Арсенального каре, крыша, перекрытия, что-то из интерьеров. В Кухонном каре пожар, по легенде, остановила церковь. И при этом, в сравнении с другими дворцами, Гатчинский дворец сохранился довольно хорошо. Если бы реставрационные работы начались сразу, то, можно сказать, потребовалось бы небольшое восстановление памятника, а степень сохранившихся подлинных интерьеров была бы очень велика. Но по каким-то причинам этого не произошло.

Гатчинские экспонаты после возвращения из эвакуации передали в Павловск, где разместилось единое фондохранилище для предметов всех дворцов. Вероятно, предполагалось, что по мере восстановления зданий коллекции будут возвращаться «в родные пенаты». Однако тогдашний директор Павловского музея-заповедника поставил все эти предметы на свой учет без каких-либо распоряжений со стороны органов власти. Когда мы открылись, часть экспонатов нам передавали по мере реставрации, но позже это прекратилось. Теперь закон о неделимости музейных фондов закрепил предметы за Павловском, но мы не можем с этим согласиться.

С.Б.: А если говорить о закупках, есть ли подобный фонд?

В.П.: Закупки есть. В прошлом году город выделил на все петербургские музеи бюджет в 100 миллионов рублей, в этом году, по-моему, его увеличили до 200 миллионов. Но сегодня мы один из самых значительных музеев Санкт-Петербурга городского подчинения — в ряду с Елагиноостровским дворцом и Музеем истории Санкт-Петербурга с Петропавловской крепостью. Остальные либо небольшие, либо федеральные. Поэтому каждый год мы претендуем на значительную часть бюджета, что позволяет пополнять фонды. Но обычно выделенных средств хватает лишь на три-пять покупок — это связано с их высокой стоимостью.

Сегодня мы один из самых значительных музеев Санкт-Петербурга городского подчиненияю.

С.Б.: Если говорить о каких-то интересных прецедентах, например о возвращении из-за рубежа или передаче предметов в дар, Вы можете припомнить что-то экстраординарное?

В.П.: В целом из-за рубежа предметы возвращались постоянно: существовало особое соглашение с Интерполом, и на заграничных аукционах гатчинские номера были хорошо известны. Существовал четкий алгоритм: подобные предметы искусства сразу снимали с торгов, далее владелец был обязан предъявить документы на покупку. Если он действительно приобрел предмет, мы теряли на него права. Если документов не было, вещь изымали. Так возвращались предметы интерьеров, архивные документы, фотографии и многое другое.

В 2016 году из ФСБ России нам передали сразу шестнадцать портретов из коллекции императора Николая I. Позже мы организовали выставку этих картин, но так и не узнали, при каких обстоятельствах их обнаружили и где.

В 2016 году из ФСБ России нам передали сразу шестнадцать портретов из коллекции императора Николая I.

В принципе, у нас часто происходят происшествия сродни чуду. Для одной из экспозиций мы начали воссоздавать кресла по старым черно-белым фотографиям. И в тот момент, когда уже приступили к работам, пришло письмо из Берново, филиала Тверского государственного объединенного музея. Директор сообщил, что они обнаружили в фонде кресло с нашими номерами. И оказалось, что это одно из наших недостающих. В итоге мы передали в Берново два других музейных предмета более позднего времени не из нашей мемориальной коллекции, а нам вернули подлинник эпохи Павла I.

С.Б.: Василий Юрьевич, у Вас есть и другая ипостась работы: Вы являетесь президентом Российского комитета Международного совета музеев. Какую роль в культурной жизни современной России играет деятельность совета?

В.П.: Это сложный вопрос. Сегодня моя деятельность в ИКОМе во многом связана с борьбой за наше равное представительство среди других государств, за право голосовать и высказывать собственную точку зрения. Российские сотрудники подпадают под санкции за посещение определенных территорий, причем с культурными целями. Эти случаи требуют моего вмешательства и участия. Одновременно я пытаюсь усилить позиции России в международной музейной среде и мотивировать наших соотечественников продолжать принимать участие в совете. Комитет организовал школу ИКОМ России, объявляет гранты и конкурсы, победители которых выезжают на конференции за рубеж. Надеюсь, в следующем году у нас будет около 1500 членов, и мы выйдем на доковидные цифры.

С.Б.: Можете ли Вы назвать главные достижения ИКОМ России за последние годы?

В.П.: Мы организовали Всероссийский конкурс «Музейный Олимп», который проводим уже третий год подряд. Нужно понимать, что это не просто состязание, а лаборатория, особое пространство, в котором сотрудники музеев обсуждают и совершенствуют свои новые проекты. Я бы даже сказал, что это в хорошем смысле профессиональная тусовка, которая обеспечивает и развитие, и общение, и возможность жить и расти в своей среде. На мой взгляд, огромное достижение — вывести это пространство на всероссийский уровень. В прошлом году мы выезжали на Генеральную конференцию в Дубай, и российская делегация была одной из самых крупных — около 70 человек, причем большинство из них не директора, а заместители и начальники отделов, которые рассказывали о своей работе и выступали почти на всех секциях. Огромный российский стенд стоял рядом со входом на выставку.

С.Б.: Возвращаясь к Гатчине, напоследок лирический вопрос: есть у Вас во дворце или парке любимое место?

В.П.: В парке это Горбатый мост, памятник очень сложной судьбы, почему-то очень привлекательный для вандалов. В советское время его дважды реставрировали, но затем он снова подвергался практически уничтожению. Мы вновь его восстановили и организовали хорошую охрану. Это очень красивое место — словно галерея, с которой можно смотреть сразу на две стороны парка. На старых фотографиях он предстает как некий символ Гатчины.

Мы организовали Всероссийский конкурс «Музейный Олимп», который проводим уже третий год подряд.

Также я очень люблю «Зверинец» — огромный парк, бывшие охотничьи угодья. Мы получили его пять лет назад абсолютно разрушенным. За это время парк расчистили, почти все дорожки восстановили. Сейчас мы реставрируем мосты, а со временем планируем воссоздать и сам зверинец.

Еще в списке моих любимых мест — наша ферма. Мы держим там животных и даже делаем сыр. Вообще я представляю наш дворец как большую усадьбу, в которой хлебосольные хозяева встречают гостей, показывают им свои угодья и красивые интерьеры, угощают местными деликатесами. И все это на фоне природы и уютной загородной тишины. Недаром наш новый ресторан называется «Царская усадьба»: он должен стать частью экспозиции. У нас есть цветочный магазин с букетами из Дворцовых оранжерей. Позже планируем открыть детский центр, гостевой дом, куда можно было бы приехать на выходные.

Я представляю наш дворец как большую усадьбу, в которой хлебосольные хозяева встречают гостей, показывают им свои угодья и красивые интерьеры, угощают местными деликатесами.

Мне нравится идея, при которой музейное пространство полно жизни, например объединение экспозиции, связанной с трапезами, в Кухонном каре с музейным рестораном. Я подсмотрел это в путешествии по Англии, в Касл-Ховард: хозяева огромного герцогского замка продолжали жить в одном его крыле, там же работал магазин фермерских продуктов, куда съезжались покупатели со всей округи, рядом стоял храм XVIII века, а на его ступенях, представляете, лежали коровы. То есть это и хозяйство, и рекреация, где можно подкрепиться, покататься на лодках, посмотреть на прекрасные интерьеры и сделать покупки. Я думаю, такие музеи оказывают на гостей терапевтическое влияние, помогают на время забыть о проблемах и делах, прикоснуться к духовному и морально восстановиться, а еще — получать дополнительное финансирование для нашей деятельности и развития. Мы стараемся двигаться в этом направлении.

Беседовал Сергей Бурмистров