Петербургский классицизм конца XVIII века проявил себя не только в архитектуре. Свои шедевры были и у скульпторов, у живописцев, в прикладном искусстве. Из Петербурга расходились по стране великолепные книги, украшенные гравюрами. Античные боги, назначенные покровителями наук и искусств, военных побед и славы, медицины или торговли (каждый со своими атрибутами, позволяющими различать их), разыгрывали в изящных виньетках приличествующие случаю аллегорические сюжеты. Эти изображения, а также пространные титульные листы, часто заключались в нарядные и пластичные рамки, оплетенные лавровыми гирляндами, пальмовыми и дубовыми листами. Одним словом, у классической книги был свой канон и был стиль, не менее возвышенный и нарядный, чем у зданий с колоннами, строившихся на петербургских проспектах.

Однако, в отличие от знаменитых архитекторов классического Петербурга, имена тех, кто создавал эти изящные издания, известны теперь лишь немногим узким специалистам, да и знают они об этих художниках очень уж мало…

Одному из таких недооцененных, на мой взгляд, мастеров русской классической книги посвящена эта небольшая публикация, кажется, первая, обращенная к нему персонально. Это Иоганн Кристоф Набгольц (которого по-русски звали Иваном Христофоровичем или Иваном Ивановичем). Он родился в 1752 году очень далеко от Петербурга, в Регенсбурге, небольшом городе на юге Германии. Там же он, по-видимому, учился живописи и писал портреты маслом и в миниатюрной технике (об этом сообщают справочники, но ни одной его живописной работы мы не знаем). Неизвестно, почему ему не жилось в Германии, но в 1784 году он приехал в Петербург, где работал до конца жизни. Здесь и выполнены все его известные нам работы, и все они относятся к области графики, преимущественно — книжной.

Это было тогда искусство коллективное: изображение нередко придумывалось одним человеком — инвентором (т.е. по-латыни — изобретателем), специалистом по аллегориям, рисовалось другим и гравировалось для печати третьим. Набгольц был и прекрасным рисовальщиком, в классическом очень строгом стиле, и гравером. Но его композиции нередко гравировались другими мастерами, в частности его соотечественником (и, по-видимому, спутником при переселении в Россию) Христианом Шёнбергом. Впрочем, и Набгольц гравировал иногда с рисунков Шёнберга. Но был ли он также и сочинителем своих аллегорий — неизвестно.

Аллегорический язык был в XVIII веке, можно сказать, родным языком изобразительного искусства — от декорации фейерверка до скульптурной группы в парке, от живописного плафона в дворцовом зале до иллюстрации к стихам Державина или к уставу благотворительного учреждения — все говорило на этом языке. Была специальная наука — иконология, занимавшаяся толкованием символов и составлением аллегорических композиций, способных выразить ту или иную отвлеченную идею посредством зримых образов. Издавались соответствующие справочники и словари, иногда иллюстрированные. Из них можно было узнать, что «жертвенник знак Богослужения, моления, благодарения и незабвенной памяти»; «Колесо почитается знаком фортуны, счастья, случая. Иногда означает публичные дороги, повелением Государя исправленные для лучшей способности путешественников»; «Маска или Харя, знак комедии, басни, лицемерства, театральных игр и прочих публичных позорищ, кои для увеселения народа представляемы были»; «Пирамида стоящая есть знак славы и памяти добрых государей; лежащая или опрокинутая означает разрушение царств, начало и конец человеческой жизни»¹.

По-видимому, бестелесная идея казалась тогда более понятной и наглядной, если она могла опереться на такого рода условное ее воплощение в зримой форме каких-либо фигур или предметов, а потому сочинение аллегорий считалось делом немаловажным. Иоахим Винкельман, первый теоретик классицизма, называл подобное творчество «высшей целью» живописи, «достигнуть которой стремились также и греки»².

Притом мысль, выраженная аллегорически, не только предстает осязаемой, но и возвышается, окружается поэтическим ореолом, переводится в план вечных понятий. Недаром основным источником образов аллегорического искусства служила столь почитаемая классицистами античная мифология.

Все сказанное прямо относится к графическому творчеству Набгольца. Лучшие из его книжных работ, без сомнения, принадлежат к высшим достижениям классицизма в России, а годы, когда он работал в Петербурге, были временем завершенности и высокой чистоты этого стиля. Характерно, что одна из его гравированных рамок, обрамлявшая аллегорический фронтиспис в монументальном издании «Собрание разных известий Императорского Воспитательного дома» (Т.II, СПб., 1791), была через сто с лишним лет перерисована с некоторыми изменениями для обложки знаменитого журнала «Старые годы». Это было историко-художественное издание, возрождавшее интерес к русской культуре XVIII и начала XIX века, и стильная рамка, продержавшаяся на его обложке все десять лет существования журнала (1907–1916), была не просто изящным элементом оформления, но знаком и символом культурно-исторической эпохи неоклассицизма.

В похожую, несколько более богатую раму заключен и текст гравированного титульного листа названной книги — вероятно, самого капитального создания Набгольца. Здесь очень точно найдено соединение величавой монументальности с нарядностью. Обрамления гравюр — сродни архитектурным деталям строгого классицизма. Они четко геометричны и конструктивны, нередко напоминают обрамления окон, пьедесталы или надгробия, рельефные украшения фасадов. Тонкая серебристая штриховка передает светотень, делает все эти формы предметными и объемными. Гирлянды из листьев дуба и лавра обогащают пластику, а оплетающие раму ветви смягчают суховатость конструкции, несут с собой сдержанную живописность.

В свою очередь заключаемые в эти рамы аллегорические фигуры и группы сродни классическим барельефам на фасадах зданий или памятниках. Такого рода виньетки годились в самые разные книги — в официальные издания, вроде упомянутого «Собрания разных известий Воспитательного дома». И в ученые. Наконец, в поэтические: работы Набгольца есть в изданиях сочинений В. Капниста (1796) и Я. Княжнина (1787); он много работал для изданий поэта-графомана, типографа и издателя собственных сочинений Николая Струйского. Гравировал Набгольц и портреты — не только для книг, карты для атласа, фейерверки, архитектурные памятники… Одним словом, был трудолюбивым профессионалом и мастером на все руки³.

Уже в конце жизни, в феврале 1796 года, он был принят на службу «в ведомство Медицинской коллегии для рисовального и гравированного дела», и жалованье ему определено было 400 рублей в год. 10 июня 1797 года, в доме Медицинской коллегии на Аптекарском острове он умер. Ему было, следовательно, всего лишь 45 лет, но причина ранней смерти нам неизвестна. Нет у нас и портрета Набгольца.

Но зато до нас дошел рабочий архив художника: оттиски его гравюр и оригиналы, с которых они делались, наброски, записи, кое-какие документы. Для конца XVIII века так полно сохранившаяся «кухня» гравера — исключительная редкость. Приятель Набгольца — Федор Васильевич Каржавин, человек необычный: ученый и авантюрист, наблюдательный путешественник и язвительный вольнодумец — включил все бумаги умершего друга в свою коллекцию, наклеил в альбом и снабдил, как у него водилось, собственными пометками и записями. Альбом его, к счастью, уцелел и хранится сейчас в Российской государственной библиотеке.

Эта коллекция, небольшую часть которой мы здесь воспроизводим, чрезвычайно расширяет наше представление о художнике, приближает его к нам и позволяет увидеть, можно сказать, без парадного кафтана и парика — за работой. Мы видим его виньетки на разных стадиях осуществления: беглый набросок, поиск композиции; тщательный, прозрачно тонированный разведенной тушью готовый рисунок и, наконец, гравюру.

Интересен беглый эскиз титульного листа для журнала «Санктпетербургскiя врачебныя ведомости», выходившего в 1792–1794 годах. На виньетке изображен в обрамленном дубовыми и пальмовыми ветвями овале античный бог врачевания Эскулап (или, по-гречески, Асклепий) с палицей, которую обвивает змея. Этот лист Набгольц с некоторыми изменениями награвировал, и он был использован в журнале. Виньетка при этом перевернулась зеркально.

Есть в альбоме и любопытные работы, до печати по каким-то причинам не доведенные, — эскизы иллюстраций к пародийной «Виргилиевой Енейде, вывороченной наизнанку» Николая Осипова, изданной в 1790-х годах без картинок: троянский конь, окруженный толпой русских мужиков. В изящных набросках пером, изображающих различных животных, также можно предположить не осуществленные Набгольцем иллюстрации, быть может, к басням Эзопа (в одном рисунке угадывается известный сюжет с лисицей и виноградом). По-видимому, у мастера строгих классических аллегорий было некоторое тяготение и к повествовательному иллюстрированию.

Наряду с идеализированными возвышенно-классическими образами аллегорических виньеток мы встречаем здесь рисунки совсем в ином роде — чисто бытовые, может быть, сделанные с натуры: женщина за рукоделием, крестьянские типы, старуха за прялкой, лошади, пейзаж с бревенчатыми избами. А среди сюжетов явно сочиненных выделяются мотивы, которые хочется назвать романтическими. Наконец, есть вещи вполне домашние, портретные наброски — собственных детей: «Петинка, сынок его, — поясняет Каржавин, — Dachinka, sa petite fille, morte depuis» (Дашенька, его маленькая дочь, позже умершая).

Все это любопытно: творческий мир такого типичного мастера классицистической графики был, оказывается, сложнее его постоянного амплуа. Строгость господствующего высокого стиля не давала проявиться вовне многим тенденциям, возникавшим в тишине его мастерской.

Под одним из оригиналов художника, изображающим путти, плачущего над гробовой урной, Каржавин написал: «Прощай! Бедный Набгольц!»

Примечания

¹ Емвлемы и символы избранные… ныне во граде св. Петра напечатанные и исправленные Нестором Максимовичем-Амбодиком. СПб., 1788. С. LI–LII.

² Винкельман И. Мысли по поводу подражания греческим произведениям в живописи и скульптуре // Винкельман И.И. Избранные произведения и письма. М.; Л., 1935. С.128.

³ См.: Ровинский Д.А. Полный словарь русских граверов. Т.2. СПб., 1895. С.686-687. Книжные работы Набгольца (впрочем, не все, но лишь подписные) отмечены также в Сводном каталоге русской книги XVIII века. М., 1962–1967; 1975 (см. по указателю имен).